Кукушонок


с. 1
Чичканова Александра.

Кукушонок.



Пьеса в одном действии.
Действующие лица:
ПАВЛИК – 15 лет
ЛЁША – 22 года



БАБУШКА – 70 лет


Действие первое.

Сцена первая.
Ночь. Двухкомнатная квартира. И в двух комнатах, и в коридоре, и в ванной, и в туалете – везде зажжён свет. Видно сразу, что бедно живут здесь. То есть вроде и телевизор есть, и мебель. Но старое всё, такое, что и на мусорку выкинуть – не жалко. Но вот только во второй комнате, которая чуть побольше первой – стоит на столе – новый, супермодный музыкальный центр с колонками и подсветкой. Тихо играет какая-то музыка или песня – непонятно это да и не важно. Стены и двери в этой комнате обклеены разным плакатами – фотографии известных певцов. У стены стоит двухъярусная кровать. Наверху спит Павлик. Закутался одеялом с головой. Так лежит он, что если не приглядываться, то можно и не заметить его. Лёша с бабушкой стоят рядом. Лёша пытается сдёрнуть одеяло с Павлика. Но Павлик не даётся, он тянет одеяло на себя и чего-то бормочет под нос. Кажется, он пьяный.
ЛЁША: Алло, гараж, подъём. Ты чё лежишь тут? Ты кто вообще, алло? Ты чё припёрся к нам, отвечай. Мычит как корова, толка нет. Отвечай, ну.
БАБУШКА: Лёшенька, ты хорошо спроси уж его. Чего кричать-то? Он сам всё расскажет. Чего нервы-то тратить, не железный. Спит, смотри-ка, и не разбудишь. Окаянный какой, забрался на верхотуру и храпит.
ЛЁША: Ты чё припёрся, спрашиваю? Ты чё молчишь, гнида? Ты чё тут вообщё? Ты кем возомнил себя? Ты в космосе, а мы в говне, да?
ПАВЛИК (под одеялом): Я, я, я…
ЛЁША: Я, я – головка от… Ба, он на головку больной, да? Ты больной, нет, башню срывает, а? Когда спрашиваю – отвечать надо. Плохое воспитание, может, трудное детство? Не научили со старшими общаться, ничего, это недолго, восстановим упущенное. (Кричит.) А ну слез быстро, слезай, ну, слез и свалил отсюда.
ПАВЛИК: Куда вы? Зачем? Мне некуда. Я не пойду никуда. Это, мне, здесь хорошо. Я скажу всё, не трогайте. Вы плохое про меня, вы не то про меня.
ЛЁША: Недотрога нашёлся. Чё, говоришь, не пощупать, что ли? (Стаскивает Пашу)
ПАВЛИК: Нет, пожалуйста, отпустите. Я не буду больше, я, это, обещаю.
БАБУШКА: Да не трожь его. Сам пусть слезет. Как залез, так пусть и слезает. Ещё голову расшибёт – отвечай потом. А вдруг родители у него важные? Такие, может, знаешь, в Думе сАмой сидят.
ЛЁША: Где?
БАБУШКА: Вдруг они у него депутаты или полковники. (Шёпотом.) А-а-а, или в милиции работают, в уголовном розыске или прокуроры вообще.
ЛЁША: Да брось ты, ересь несёт всякую. Тебя послушаешь – то менты, то зеки, то в Думе сидят. Ты других не знаешь людей, нет?

Павлик снял с себя одеяло, опустил голову. Сидит на кровати, жмурится, смотрит вниз.

Чё вылупился, не видал, что ли? За столом-то сидел, ба. Культурный вроде – меня, говорит, Павликом звать, я вспомнил. А потом, как капустку-то нашу наворачивал, двумя палками своими сразу. А водку-то, ба, прям стаканАми. Я всё заметил, я замечательный,

слышишь, ты – подтяни штаны.



Лёша стаскивает Павлика на пол. Павлик упирается, кричит.
ПАВЛИК: Правильно говорить стаканами, а ещё не каструля, а кастрюля, не консэрвы, а консервы, не оттэнок, а оттенок. Не периОд, а перИод.
ЛЁША: Да, да, да, да. Умный, что ли? А поинтересней чего? Это приелось уже, ну ка, чего-нибудь из Большой Советской нам, а, слабо?
ПАВЛИК: Не звОнит, а звонит, не чё, а что, не скучно, а скушно.
ЛЁША (скинул Павлика на пол): Ба, он с дуба рухнул. Он косинус от синуса отличить не может, сдвинулось у него.
БАБУШКА: Домой иди, нечего тут, давай, устали мы, нам спать надо.
ЛЁША: Слышал? Ты понял, чё тебе человек старый говорит? Свалил быстро. Ты, может, ещё и старость не уважаешь? Нет? Ты на святое руку поднял?
ПАВЛИК (сидит на полу, трёт глаза): Нет, я, это, всегда в трамвае уступаю. А иногда уступлю, а она говорит: Что я – на старуху похожа? Обижаются, а я как лучше только.
БАБУШКА: Пусть идёт. Нече ему тут, пусть.
ЛЁША: Говорил тебе – всех проверять надо. Всякой твари по паре зайдёт – не выгонишь потом.
ПАВЛИК: Я не просто пришёл, ясно, дело у меня, я помню.
ЛЁША: Не просто, а за фиг тогда? Зачем, раз не просто? А, поняли. Украсть хотел, обокрасть нас, вынести всё, оставить ни с чем. Да только за столом упал вот. Напился и свалился, да? Сил не рассчитал?
ПАВЛИК: Нет, я не пью вообще. Мне, это, наливают, я отказываюсь. Я из дома ухожу когда – мне, это, мама так и говорит: ты не пей, главное. Я и не пью, нет.
ЛЁША: Мамку не послушался, украсть хотел. Ба, он украсть у нас. (Смеётся.) Украсть, украсть. Дак у нас же нет ничего. Не видишь? Голые мы, раздетые. И босы, и голы, и подтереться нечем. Нету ни хрена у нас.
БАБУШКА: Ладно ты, пусть идёт. Встанет потихоньку и домой к себе. Его это дело – чего хотел. Ему пусть стыдно станет потом. Вспомнит нас и застыдится. У нищих – то чё брать. Бог наш – он всех покарает, а тюрем много, понастроили. Не нам судить его. Мы покормили, попоили. Пусть идёт. Лёшенька, ты подняться- то помоги ему. Видишь, не может сам-то? Отпусти, пусть с миром идёт.
ЛЁША: Да это я сам отсюда скорее – ногами вперёд, как братан мой. Ну че, сосунок, молчать будем? Или по чести, по совести. За тобой выбор. Сам своё будущее выбираешь. Говоришь правду – домой отпускаю – слово. А нет если – калекой на жизнь всю, ну?
БАБУШКА: Лёша, даче ж ты такое-то? Совестно за тебя, страсти прямо.
ЛЁША: Нет, а чё, ба, я терпеть должен? Лежат тут всякие. Нет, ты видишь, прямо на кровати у Димки нашего. Залез, завалился, к нему прямо. И мне отпустить? Морду пьяную эту? Нет, он за всё ответит. Ответишь, нет? Как лучше предлагаю, соглашайся, не поздно пока.
ПАВЛИК: Я объясню, сказал же. Чё, это, кричать-то, расскажу.
ЛЁША: Со страху обмочился, что ли? До горшка не дошёл? Принести, может?
ПАВЛИК: Расскажу. Звери, накинулись. Как залез – не помню. Чего я забыл тут? Где я, где?
ЛЁША: Щас напомню. В кроссовках драных своих. А ну слазь.
ПАВЛИК: Ничего не брал, не трогал. Я мимо шёл, смотрю, поминки. И я со всеми, с толпой пошёл – есть хотелось. Подумал, накормят, всё равно.
БАБУШКА: Покушал, наелся и иди с Богом к себе. Это мы на Карла – Маркса живём, недалече тебе?
ЛЁША: Не, погоди, ба, гонит он, факт. Я раньше заметил тебя, у автобусов ещё. Вас пятеро. Четыре пацана и девка. Думал я – друзья Димкины.
ПАВЛИК: Ну…да…друзья мы, итак. Да, дружили мы, типа, с Димой вашим, было дело. Узнали, что такое и пришли к нему, к вам, правда.
БАБУШКА: Видишь, Лёшенька, а ты бить его. Друг он Димкин, нехорошо бы вышло. Всегда вот так – как накинешься. И на Димочку ни за что бывало.
ЛЁША: Ты ж – жрать хотел. Остановился и вперёд. Нет, ты чё гонишь-то?
ПАВЛИК: Они домой ушли все, а я, это, есть захотел. Зайду, поем. А они по домам как-то. Вот. Зашёл. Поел.
ЛЁША: Вы нарки, что ли? «Музыку» продать мою и наркоты на все, так? Что, не вышло, постарался плохо?
БАБУШКА: Друг он, не похож на наркомана-то. Видела я их. Нет, Лёша, не такой он. К Димочке пришёл, попрощаться, а ты прямо сразу, гнать его, нехорошо это.
ЛЁША: Друг. Будь другом – насри кругом. А чё на кровать в грязных ботах? Павлик… Не Морозов, нет? Ба, я не помню такого чё-то, не говорил Димка. Я всю шваль эту, друзей всех, по именам. Не было Паши. А где учился Димка наш, знаешь?
ПАВЛИК:…В училище.
ЛЁША: В каком это?
ПАВЛИК: Не помню.
ЛЁША: Придурок, он девятый не успел. А чё умер, знаешь?
ПАВЛИК: Убили.
ЛЁША: Нет, ба, ты посмотри чё говорит, а.
БАБУШКА: Придумывает всякое, убили ещё. За что ж убивать-то его? Кому он плохое-то? Он хороший у нас и учился, без троек. Это если шпана всякая, пусть дерутся там, убивают друг дружку.
ЛЁША: Помолчи, ба, ладно? Перед кем ты тут? Наврал? Всё, слазь, бить буду. Я решил себе – кто про Димку чего плохое, тому не жить вообще.

Лёша пинает Павлика ногами.


ПАВЛИК: (прижимается к стене): Я знал его, знал. Мы не дружили, но знал я, правда. Месяц только или меньше даже. Он, это, хороший был, не бейте.
Бабушка схватилась за сердце, села на кровать.
БАБУШКА: Не бей уж ты его, он нам чего плохого-то? Пусть слазит только и домой идёт. Его ж ждут, наверное. Поздно уже, родители волнуются. Все глаза проглядели – где там сына их, куда девался.
ЛЁША: Довёл, сволочь. Рад, да? Из-за тебя всё, смотри. Ба, плохо тебе? ( Даёт ей таблетку.) Под язык, на.
БАБУШКА: Лучше, ничего, лучше.
Лёша поднимает бабушку с кровати, ведёт в другую комнату. Бабушка ложится на диван, закрыла глаза.

Посплю я, лучше, проводи его, не бей уж.


Лёша вернулся. Павлик ползает по полу, чего-то ищет.
ЛЁША: Чё, воровать надумал? Чё забыл там?
ПАВЛИК: Это, у меня, иконка у меня, в джинсах. Мне мама её, специально, в дорогу. Это чтобы со мной, типа, ангел-хранитель был, защищал меня чтобы. Она вот тут вот, она всегда лежала. Потерял, нет.
ЛЁША: Ангел-хренитель. Мешочек с травкой потерял, выронил, жалко. А надо на цЕпочке носить, видел? Так все делают. Чё, не заимел ещё? Всегда с тобой, не теряешь, удобно очень.
ПАВЛИК: Нет, иконка у меня. Мамина. Терять нельзя. Мне плохо будет. Маленькая такая, я в джинсах всегда. Здесь где-то, выронил.
ЛЁША: Я один раз икону видел. Там четыре святых стояли. Два мужика и два парня. И у двух из них – у мужика и парня, сапоги чёрные были. А у двух других – у другого мужика и другого парня – красные. У тебя не такая? И я понять хочу – почему у них у двух красные сапоги были, а у других двух – чёрные. А ну улыбнись быстро.
ПАВЛИК: Что?
ЛЁША: Зубы оскаль, говорю.
ПАВЛИК: Зачем это, а?
ЛЁША: Оскаль, пока я не помог тебе.

Павлик скалится, показывает Лёше зубы.

Нет вроде. Нет. У врача проверяют – скалиться просят. У дураков и оскал всегда дурацкий. Их тогда в психушку забирают. У тебя нет вроде, обычный. Не ходил, что ли на комиссию к нервопатологу, там всегда так. Думаю, вдруг придурошный, пожалеть.


ПАВЛИК: Невропатолог он.
ЛЁША: Да, да, тебе к нему как раз, сходи завтра. Скажи, один человек знающий послал. Проверят, диагноз вкатят, не будешь к чужим на пОминки.
ПАВЛИК: Я сейчас, сейчас. Я найду, спущусь и всё.

Паша ползает по полу, заглядывает под кровать, ищет. Лёша стоит, долго смотрит на Павлика. Вдруг плохо ему стало. Он медленно опустился на пол.
ЛЁША: Это ты, что ли? Ты это?
Павлик слез с кровати, подошёл к Лёше.
ПАВЛИК: Плохо вам? С сердцем, да? Я, это, типа, таблетку сейчас. Где?
ЛЁША: Ты? Нет? Ты скажи.
ПАВЛИК: Таблетки – где у вас? Они лежат – где? Плохо, да? Вы, это, не волнуйтесь, я сейчас.
ЛЁША: Подожди, ты как здесь? Отпустили? Домой сразу. Ба спит, устала, сам знаешь. День такой.
ПАВЛИК: Совсем плохо, да? Я принесу, где – скажите.
ЛЁША: Дим, не придуряйся. Скажи чё-нибудь. Я узнал.
ПАВЛИК: Меня Павлик зовут, Паша. Вы что, вам скорую надо? Я, это, к соседям пойду, на улицу, из автомата. Я позвоню, я вызову.
ЛЁША: Не надо, Дим. Ну, расскажи чего-нибудь. Ты ж любил мне это, рассказывать – сказки свои. А я слушал и бил тебя, расскажи. Помнишь? Ты на подоконнике сидел и через стекло видел что-то. Ну? Вспомнил, нет? Там поле за окном было. Просторы бескрайние. А посреди поля этого кровать стояла. И тебя будто звал кто-то. Ты хотел окно открыть, спрыгнуть и в поле это, на кровать лечь эту. Помнишь? А там пятый этаж, тебя девки твои, за ноги. Забыл? Ты зачем всё это, ты зачем сделал это, ты обкололся, нет? Мне можно, я узнал тебя. Я свой.
ПАВЛИК: Да Паша я, Паша. Не видите, забыли? Ну, очнитесь. Я пришёл воровать у вас. Я, типа, ваш магнитофон продать хочу и наркоты купить на все. Не верите?
ЛЁША: Кто ты? А-а-а, Паша. Показалось. Извини. Бывает же. Ты на Димку похож. Вдруг так вот свет упал из окна и померещилось. Мы давно, один раз только. Мы с ма и па вместе все гуляли. День города тогда. Димке пять было, а мне двенадцать. И мы с ними в магазин соки-воды зашли. И чего-то ели там такое, вкусное очень. Не помню. И Димка боком так стоял и говорил, рассказывал нам, стих, что ли… Будто тот Димка – это ты сейчас.
ПАВЛИК: Похож? Я думал, это, плохо вам, врача вызывать надо. Этого – типа, нервопатолога, как вы говорите.
ЛЁША (улыбается): Да, правильно. Чего же, от слова нервы. Нервопатолог значит.

Смеются.

Украсть, да?


ПАВЛИК: Ага.
ЛЁША: Ну, кради, разрешаю. Ломки, что ли?
ПАВЛИК (смеётся): Ага, типа.
ЛЁША: Бывают.
ПАВЛИК: Я, это, испугался прям. Заболели вы – подумал. И бабушке плохо. Куда бежать - не знаю…
ЛЁША: Димка всё жаловался. Сердце, говорит, колет. Мы, думали, растёт он. У кого не бывает. И у меня.
ПАВЛИК: Один раз на улице, это, как схватит. Дышать больно. Я на лавку аж сел. Минуты две и, типа, прошло.
ЛЁША: Знаешь, как ба нас звала, когда мы с Димкой мелкие были? Смешно, ку–ку-шатами. Это потому что ма нас бросила, когда па умер и куда-то свалила там. Она как кукушка вроде. А мы, раз дети её – кукушата значит. Так и называла ба. Ма не объявилась наша, поди, померла тоже. Я, прикинь, чё – ни в автобусе, ни в трамве, ни в метро не езжу. Там сидят все, я думаю, а вдруг и ма наша, моя, тут тоже сидит где-то. И я вижу её, и она, а понять не можем. Понимаешь, я бы врезал ей, в глаза бы плюнул. Но я не пойму в кого целиться мне. Ба не помнит про кукушат, весело было. Димка прямо в школе. Сказали, какой-то там клапан разорвался. Надо раньше было. Кардиограмму проверить. В больницу с ним. Мы не верили. Так чётко вдруг – в тебе его увидел. Выпить надо.

Лёша встал, принёс бутылку водки.

Будешь?
ПАВЛИК: Нет, я говорил, типа, не пью совсем, это, не надо.


Лёша пьёт из горла. Хватает Павлика за плечо. Подводит к подоконнику, раздвигает

шторы. На подоконнике – горшки с кактусами.
ЛЁША: Мы с ним встанем так вот и на улицу смотрим, на девок разных. Приглядываемся к каждой и выбираем себе. Смотрим, кто бы с какой. Вон, смотри, идёт. Ничего, да? Не нравится? А эта?
ПАВЛИК: Это, у неё видок, будто ей пол недавно помыли.

Смеются.

Не, не, а эта ничего даже. Жирная только, похудеть бы. А у этой, смотрите, юбка, типа, будто мешок мусорный.


ЛЁША: Где?
ПАВЛИК: Да вон, по той стороне идёт. Мешки такие, чёрные, для мусора. Знаете?
ЛЁША: Точно, похожа, знаю.

Смеются.

А эта вообще – Маша, три рубля и наша.


Стоят у окна, тычут в стекло пальцами, толкают друг друга, смеются.
ПАВЛИК: О, показалось вдруг, на мгновение, будто я, типа, дома у себя. Нет, не то чтобы я дома. Нет, будто это – типа, мой дом, показалось.
Лёша допил водку, бросает бутылку на пол.
ЛЁША: Прижился, что ли? Быстро ты. А нам не нужны жильцы новые, нам старые нужны. Ты мне правду скажешь, нет? Чё стоишь, кто звал? Чё пришёл, вообще? Ты не знал Димку моего, чё тогда надо? Ты объясни. Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, так? Точно чтоб мне всё – зачем, куда, что надо. Хуже будет. Не шучу, трудное детство. Все померли. И отец, и дед, и Димка. Все три гроба здесь. Вот, прям, где ты стоишь. Всех выносили отсюда. Хочешь? Страшно стало, зассал? Подожди, по полной устрою. У людей горе, несчастье, а он в грязных ботах своих на простынь чистую.
ПАВЛИК: Я, это, не пью вообще, мне мало надо. Предлагают все, подливают, такое дело тут, не откажешься.
ЛЁША: Я знаю чё умер он. Мне сказал вчера один человек умный. Цветами занимается. Сказал, что кактусы всю энергию забирают. А Димка разводил их, любил очень. Они и выпили из него, высосали. У кого растут они, цветут, у того и есть энергия. Есть что забирать им. Лишь бы для себя только. Как люди прямо.

Лёша кидает горшки с кактусами на пол, топчет ногами. Вдруг схватил один из кактусов, вырывает его из земли. Закричал. Заплакал.

Всё, Дима, всё, отомстил я. Всё, не будет их. Мы сами жить хотим, нам самим надо, да, Дима?



Плачет, достаёт иголки из пальцев.

Мы ни причём здесь, это они, мне сказали. Они во всём, это они из тебя – энергию. Слышишь, Дима?



Смеётся.

Всё, чисто теперь. Они все помирали, помирали. А чего – и не знали даже. А в квартире их, в стене, над кроваткой детской, над ковриком с оленями - был урана кусок. А когда только коврик задымился, бабушка девяностолетняя, которая самой живучей оказалась – заявила куда следует. А мы раньше их всех, мы обманули. Я всех вас. (Павлику.) И тебя тоже. Обманул, посмеялся. Ты тупой, всему веришь. Ты нарк, нет? Ты дружок Димкин? Он нарком был. Не знал или прикидон опять? Всю правду выложишь. Я накололся сейчас, хорошо мне. Я от них энергии набрался, кайфа, я весь их сок в себя. Я супер буду. Пусть Димка завидует. Он не пробовал такого, не пришлось. Ба не знает. Пусть спит лучше. Надо спать всем, надо много спать и не видеть ничего. А кто не спит, кто спать не может, тот несчастный вообще. Кололся он. Курил сначала, понеслось. Всё вынес. Его то колотило всегда, когда не на что было, то рвало, то не спал вообще. Ба думает - обокрали. Я нагнал, что банда у нас, мафия. У нас всё было. Магнитофон мне на работе, на юбилей. Ребята скинулись. Я прятал его, спал в обнимку, с собой таскал, как придурок последний. Звонят, слышу, ба в магазине, повезло. Спрашиваю – никого, тихо. Как почувствовал – открыл. Не смотрю на пол – темно в подъезде. Ногой задел. Его. Он с девками дружил сверху. Они вышли куда-то, мне сёдня только, за угол завели и рассказали всё. Говорят, минут на тридцать. Заходят – стены в кровище, и пол, и квартира вся. Он там валялся где-то. Они парней позвали и к дверям нашим. Он наколотый был, под кайфом. По кайфу ему всё это. Ба думает – с сердцем плохо, из школы привезли. Ты не нарк? На мафон позарился? Он крутой у меня – усилители, мини диски. Хочешь? Потом денег просил, сказал, в карты проиграл много, обманули его. Ба давала. Телик новый был, видик и мебель. Я работаю. Врал нам всё.



Молчат.

Сиди тут, думай. На том месте, где стоишь - три гроба было.


Лёша вывернул лампочку. Вышел. Закрыл дверь на ключ. Упал на пол рядом с диваном, заснул. Павлик ходит по комнате, дёргает дверь.
Сцена вторая.
Павлик в комнате один. Он сидит на полу. Достал из-под футболки верёвку с крестиком, смотрит на крестик, смеётся.
ПАВЛИК: Ты чего так, а, кинул меня? Мне чё надо, я сделаю то. Я не послушаю, ты кто мне? Иконка пропала. Это они украли. Правда. Там бабки за столом злые сидели. Смотрят, будто убить меня хотят, задушить, зарезать. Но я не дался им, меня иконка твоя, мне мама её дала. Она спасала, а они поняли, вытащили и разорвали. Нальют мне и смотрят, смеются, зубов нет у них у всех, ведьмы. Надо плакать. А они смеялись. Радуются, что не они лежат там, что не их поминают, правильно, так? (Смеётся.) Я б проснулся, ушёл, и не было б ни фига этого. Да не возьму ничего я, не бойся. Я не буду больше, я понял. Он от этого, мне брат рассказал его. Я понял всё, правда. Я за другим же. Я ж решил ходить туда, и я буду ходить. Они мне роль дадут, и я на сцене стоять буду, а папку приглашу, чтоб посмотрел он. А, может, и ма захочет, узнает, придёт, тоже посмотрит пусть… Поверил? Ха, враньё всё. Кому я нужен вообще? (Достаёт из кармана иконку.) Видишь, наврал я. Зачем она? Не нужна мне. (Достаёт из кармана зажигалку, поджигает иконку.) Враньё, ма не верила, это не она мне дала её, я на улице нашёл, я подобрал, чтоб посмеяться, никто не верит и я тоже. Никто не нужен никому, никто. (Бросает огонь на пол, топчет ногами. Снял верёвку с крестиком, тоже бросил на пол.) Выпусти меня, я не могу здесь. Тут три гроба стояли, я вижу их всех, они тут все. (Смеётся.) Мертвецы лежат, они за мной пришли, они убить хотят, они заберут меня к себе.

Открывается дверь. Входит бабушка.
Бабушка: Ты чего ж это? Не ушёл? Ой, Лёшка закрыл, что ли? Он может. Охламон такой. Темнотища какая, лампа-то день и ночь тут. Напился Лёшка. Я бутылку уж прятала, прятала. Заснула как-то, до дивана шла – не помню. Старая совсем стала. Устали мы. Ты вставай, чё на холодном-то. (Павлик встал.) Он спит, не бойся. Лежу, слышу – бормочет кто-то. Подумала, Димочка это. Он во сне говорил часто. Он поговорит, поговорит и перестанет. Лёшку будил только. Утром на смену, выспаться надо. А Димка бормочет. Лёшка злится, а Димка-то чего – виноват, что ли? Привычка раз такая. Всегда он так. А ты не заснул тут?
ПАВЛИК: Вам, это, плохо стало. Он таблетку вам и отвёл, я видел.
БАБУШКА: Упал он, на полу валяется, не бойся, не тронет. Я одеяло ему подстелила, дует по полу-то. Это ж так и простудиться можно. А ты недалече живёшь, нет? Пусть спит. Поздно уже, у нас оставайся. Куда идти-то? Ни один фонарь уже, экономят на всём. Как светать начнёт, пойдёшь тогда. Хоть куда ложись. Ляг, поспи, тоже умаялся. Место свободно теперь. А Лёшка до дня проспит, отгул взял на завтра. Ложись, чего стоять-то?
ПАВЛИК: Нет, пойду я, минут тридцать тут. Ничего, это, дойду, типа.
БАБУШКА: Тебе на занятия если – разбужу уж. Ты в школе, с Димочкой одноклассник? Нет? Или в училище пошёл? Не проспишь, не бойся. Я уж не засну теперь. Посуду мыть надо, гору наели. Пирог, может, постряпаю. Лёше сварить на завтра надо чего-нибудь. Суп с тушёнкой или жаркое. Он любит. Оставайся уж.
Сцена третья.
Кухня. Бабушка чего-то чистит, режет, варит. Павлик сидит рядом, пьёт чай, ест.
ПАВЛИК: Это, понимаете, этюд называется, э – тюд. Нам задание такое в кружке театральном дали. Нам, это, типа, за людьми понаблюдать надо. Нам смотреть надо как и кто себя в разных моментах, типа, жизненных ведёт. Посмотреть как и кто и на что, это, реагирует. Я в кружок записался, к нам в школу пришли и, приглашали всех, сказали, типа, на сцене выступать, народу, это, много смотреть будет. Во всяких обычных местах наблюдать надо. Вот хоть где увидеть чего-нибудь, типа, интересное, остановиться и запомнить. Все эти реакции, это, оценки, да, вот так называется, точно. Вы понимаете?
БАБУШКА: Понимаю уж, ты рассказывай, интересно очень. Я дело делаю и слушаю. Я Димочку также вот – посажу рядом и читать заставляю. Хоть что пусть, всё равно мне. Арифметику откроет или родное слово и читает, читает, читает. Или природоведение, тоже хорошо. А подрос, не стал читать. Он на улице пропадал всё, не дозовёшься. Накричал однажды, сказал, что глупая я, вроде как что читать не научилась. А мне и не надо было. Это пусть другие умные будут. Мне зачем? Куда ум-то мне? Ты говори, говори, слушаю.
ПАВЛИК: Нам, это, на свадьбу сходить надо, на похороны, на поминки. Посмотреть, как, типа, ссорятся люди, как пол моют, как цветы поливают. Нам за всем наблюдать надо. Это чтобы потом все эти наблюдения, все эти заметки наши, типа, на практике применить.
БАБУШКА: Понимаю. Ходить, собирать в память всё свою и потом показывать, понятно. Это что Лёше, что Диме, в школе, на лето, цветы разные, листья собирать заставляли. И засушивать. Это гер-ба-рий называлось, так я запомнила. Они всё лето у меня бегали. Что тот, что другой, помню. Потом подметать уставала листья эти.
ПАВЛИК: Да, правильно вы, вы, это, будто знаете про это. Это, типа, гербарий человеческих душ называется.
БАБУШКА: Ну, я ж и говорю, правильно, гербарий. Умным станешь, в институт какой поступишь, закончишь. А мамка гордится тобой будет, рассказывать – какой ты молодец у неё. Не то что кукушата наши, это я их так. Ты бормотал-то чего там? Я всегда, по дому хожу одна и говорю себе. Сама с собой лялякаю. Веселее как будто.
ПАВЛИК: Я? А, это, ну, типа, чтоб речь правильная была, скороговорки. Знаете? Ну, это как по телевизору дикторы говорят, новости передают которые. Их тоже учат, чтобы, типа, понятно было всем, что они говорят. Чтобы все люди поняли новости из телевизора. Ясно? Вот для этого и надо скороговорки учить. Заучить сначала, а потом много раз повторять. Это, ошибок чтоб не было, чтоб правильно всё. Вот, моя любимая. Я её первую выучил, типа, смешная она. Кукушка кукушонку купила капюшон, надел кукушонок капюшон, как в капюшоне он смешон.
БАБУШКА (смеётся): Как говоришь – кукушка, кому она там?
ПАВЛИК: Кукушонку, типа.
БАБУШКА (смеётся): Кукушонку, кукушонку, ты говоришь смешно очень, кукушонку.
ПАВЛИК: Купила капюшон.
БАБУШКА: На кой капюшон-то ему? А дальше?
ПАВЛИК: Надел кукушонок капюшон, как в капюшоне он смешон.
БАБУШКА (смеётся): Смешон, кукушонок. Ловко у тебя, тарабарщину всякую. Надо же, учат такому, интересно.
ПАВЛИК: Это ж специально придумали, дикцию, это, развивать чтобы.
БАБУШКА: Ну ка, ну ка, как там – кому она купила?
ПАВЛИК: Да кукушонку.
БАБУШКА: А дальше что? Он хоть спасибо-то сказал ей?
ПАВЛИК (смеётся): Не знаю, нету продолжения, так и закончилось, типа, не придумали они, нету.
БАБУШКА: Надо же это. Уж я себе и фото на эмали заказала, и тапочки, и платье, и чулки на смерть купила. А Димка-то первый наш вот.

Бабушка встала, чего-то ищет в шкафу.

Я купила уж, Димка маленький был. Он любил доставать всё это из шкафу и игрался. Оно у меня всё в одном пакете лежит большом. Он знал, что на смерть это, а всё равно радовался. И я радовалась, ещё год прошёл, хорошо, а оно и не пригодилось, лежит себе. А тапочки зря уж на подошве резиновой купила. Поменять надо, эти подарить кому-то. Думаю, что тяжело ходить там будет, в резине-то. Не испугался ты? Я страсти тебе тут всякие.


ПАВЛИК: Нет, у меня тоже бабушка была, давно ещё, я плохо помню. У неё тоже, кажется, фото на эмали было. Точно, год рождения был написан и рядом место свободное. Туда год смерти потом. Я не понимал раньше и спрашивал её. Бабушка, а здесь почему нет циферок, написать надо, здесь место пустое. У неё это в чёрной кожаной сумке лежало вместе с квитанциями за квартиру. Она их за много лет хранила и не выкидывала почему-то. Хранила, складывала и смотрела иногда.

Бабушка достаёт из шкафа чёрную кожаную сумку, открывает. На стол повалились бумажки. Павлик берёт одну из них, разворачивает.

Да, такие же, раньше были они, сейчас нет уже.



Павлик достаёт из сумки белый железный овал с фотографией бабушки. Долго вглядывается, вдруг плачет. Целует фото.

Всё такое же, одинаково всё, не меняется, такое же.


БАБУШКА: Нет, не правда, что ты. Кошка наша, спряталась куда-то, людей боится. Дак она вот не всю кильку ест. Килька балтийская бывает и каспийская. И стоит вроде одинаково и по виду тоже. А вот если балтийскую куплю – ни за что есть не станет. А каспийскую – за милу душу. И так у многих, разговорились во дворе недавно и, да, почти у всех не едят балтийскую. Я пошлю Димочку, говорю ему – каспийскую надо, он не слушает и не то приносит всегда. Вроде как воняет балтийская. Я нюхала, одинаково мне. Вроде рыба и рыба. Килька и килька. Даже тут разница есть, моря разные и вкус разный от этого.
Заходит Лёша. Заспанный, злой.
ЛЁША: Сидят тут. Чё сидите-то? Спать надо. Спать идите все. Развлекаются. В стране мяса нет, а вы сольфеджио. Павлик, я те всё кулюторно объяснил. А не пойти бы тебе – грибов не пособирать? Или чего там ещё у вас? Те лучше знать. Вчера, ба, дождь был, выросли, поди. Самый урожай, наверно. А? Я понял про тя всё, из них ты, один из многих, нет, что ли? Ошибся, скажешь? Посмотрим.
БАБУШКА: Тихо ты, ты ж не знаешь ничего. Ты спал пока, мне Павлик много рассказал чего. Мы тут смеялись с ним. Скажи ему, Павлик. Расскажи, расскажи про ку-ку-ку-шонка. Скажи, не бойся.
ПАВЛИК (тихо): Кукушка кукушонку купила капюшон, надел кукушонок капюшон, как в капюшоне он смешон.
ЛЁША: Чего?
БАБУШКА: Это всё речь развивает, их там в кружке ихнем учат этому всему. Ты вон говоришь неправильно и сам не знаешь этого. А его учат, чтоб говорил он, прям как будто из телевизора. Как которые передают новости. Понял?
ЛЁША: А-а-а-а, артист, что ли? Ну, привет, артист. Привет, привет.
Лёша жмёт Павлику руку, садится рядом за стол.
БАБУШКА: Ему етюд делать надо, это им урок задали такой. Выполнить надо. Вот он и пришёл к Димочке нашему, посмотреть на него и запомнить на всю жизнь, всё, что было с нами со всеми. И как поехали на автобусах, как ревели все, как ели потом, ругались с тобой. У него память хорошая очень, он всё запомнит и расскажет всем и…Правильно говорю я, нет?
ПАВЛИК: Задание, да, типа, ходим везде и смотрим…
ЛЁША: Сказал бы сразу, поняли б.
ПАВЛИК: Это, мальчик один, из кружка, он во дворе живёт у вас. Узнал вчера он, что похороны и нас позвал. Как раз, типа, надо нам и получилось так. Мы впятером смотрели, они пошли потом. Все близко тут, это, живут, рядом. А мне на трамве ехать ещё. А, это, есть охота вдруг, ужасно, типа, зубы аж сводит и остался, пошёл со всеми. Бабка какая-то всё наливает, наливает, типа, неудобно отказаться, я и пил сидел, выпивал. Вот.
ЛЁША: И рассказал бы. Чё мы, не козлы какие. Есть так есть, актёр так актёр, чего уж.
ПАВЛИК: Мне, это, говорить стыдно, я никому в классе, вру, что , типа, в секцию, на стадион. Засмеют, не понимают они.
ЛЁША: Да чё ты, прорвёмся. Ба, помнишь, Димка у нас стих читал на конкурсе, ему вазу дали, хрустальную. Он лучше всех был. Хвалили нас, что таким воспитали его, приятно.
БАБУШКА: Её воры утащили те, Лёшенька. Воры-то, ты сам сказывал мне. Когда вот ограбили нас всех, квартиру всю вынесли. И вазу Димочкину тоже. Ничего нам от него не осталось. (Плачет.)
ЛЁША: Ага, воры. Да чё ты, Паша, прорвёмся. Я тоже в детстве хотел быть, актёром этим. Мы в школе играли – Теремок там, Красную шапочку. А чё – взяли бы, не знаешь? Ну, как там, я запомнил вроде. Кукушка кукушонку купила капюшон, надел кукушонок капюшон, как в капюшоне он смешон.
ПАВЛИК: Да, вам, это, надо было, вы правильно всё. У вас, типа, дикция хорошая. Взяли бы.
ЛЁША: Знаю, знаю я это всё, знаю. (Бабушке.) Молилась ли ты на ночь, Дездемона? А? Молилась?
БАБУШКА: Чего ты, Лёшенька, чё говоришь-то такое?
ЛЁША (Павлику): Эй, ты, ты тень отца Гамлета, нет?
ПАВЛИК (улыбается): Это, нет вроде.
ЛЁША: Не тень, а кто тогда? Я вспомнил, тогда мы с ма и па и с Димкой на День города ходили. Я говорил тебе, это ещё до этого всего вот самого было. И там отец с сыном рядом с нами стояли. А вечер уже, темно, конец всему Дню города этому. Уже салют должен быть. И мы стоим, стоим, ждём. Холод, стоять невозможно. А Димка хотел, и мы ради него и стояли, тоже в небо пустое пялились, зубами стучали. И началось вдруг. Парень этот с отцом закричали своим, ура, ура, дождались. И мы с Димкой закричали, весело. А они фотик достали и давай салют этот фоткать, небо. Кадров двадцать истратили. Нет, вы прикиньте только – просто огни в небе фоткать. Обычные огни, они каждый год одинаковые, ничего не меняется. И нас ещё попросили – на фоне этих огней их вместе сфоткать. А Димка умный у нас был. Говорит нам – они из деревни, наверное, приехали. Они не видели салюта настоящего ни разу. Проявят плёнки, напечатают фотки и будут всей деревне показывать, хвастаться перед всеми. И ещё долго будут смотреть и вспоминать как в город съездили, как салют видели. И нас вспомнят с вами, потому что это же мы фоткали их. Прикиньте, так вот и сказал мне. А сам маленький и такое.
ПАВЛИК: Это, если ночью идёшь по улице. И чего-нибудь рабочие, типа, сваривают, трубы там или железки какие-то. То это тоже, это как салют настоящий в темноте кажется. Это красиво очень.
ЛЁША: Лежу я щас, глаза закрыты и вдруг с потолка, с крыши, с неба – луч, поток света. Я не видел его, нет, чувствовал только. Он всё ниже, ниже и в меня ударяет, в грудь. Будто Димка сказать хотел чего-то, сигнал это.
ПАВЛИК: А мне, это, сон приснился у вас. Там, наверху лежал когда. Мне давно ничё не снится, я не помню, а у вас сон, настоящий, типа. И, главно, писатель приснился. Такой он, типа, нормальный писатель, он у нас в школе, над доской висит. В кабинете по литре. Я всегда сижу и смотрю на него. Известный он, забыл. На Ч, типа, фамилия. Я в гости приехал к нему, а он в деревне. Встречает меня и говорит чего-то. Я расскажу в кружке нашем, там со смеху помрут.
БАБУШКА: Если вдруг приснится, что ты на пОминках сидишь у того, который живой ещё. Это значит, что он ещё долго-долго и счастливо жить будет. А если вот на своих собственных, тогда это у тебя плохое чё-то будет, какие-то дела наперекосяк пойдут.
Сцена четвёртая.
Комната. Лёша подбирает горшки с кактусами. Осторожно кладёт сначала землю в горшки, а потом и кактусы. Павлик помогает ему.
ЛЁША: Он мне и говорит так. Просто. Я, говорит, жить устал. Прикинь? Я спрашиваю,

как это? А он: а так это, кажется, лет сто прожил, не хочу больше. Как бывает это, не знаешь? Я на работе устаю – спать охота. Спать устаю – работать охота. И ничего такого больше. Это красиво получается – жить устал. Это будто из фильма слова или из книги какой-то. У вас там нет со сцены такого? А то замутить можно.


ПАВЛИК: Я шёл недавно, а на асфальте, передо мной прямо – карта лежала. Тройка крести. Я подумал ещё – что-то про смерть будет. Сбылось.
ЛЁША: Я людей встречаю. Я не знаю ни имён их, ни сколько лет им. Я просто вижу их, каждый день, на одних и тех же местах. Я знаю, что они и завтра там будут и послезавтра тоже. Знаю, когда выходные у них, когда отпуск, когда они с собаками гулять ходят, в магазин когда. Они не люди уже, они как картинки, я привык к ним. А иногда, когда нет их – болеют или поменялось чего-то, мне не по себе сразу. Димка уехал тоже, не стало картинки этой. Сразу будто чего-то важного, главного не хватает. Ему тоже не хватало чего-то. Спросить надо было, понять как-то. Хоть что-то чтобы осталось в голове, в сердце после него. Ничего. Есть фотографии какие-то, школьные. Плакаты эти на стенах, он сам вырезал, клеил. Он с кактусами говорил этими и на фотки эти смотрел.

Лёша подошёл к плакатам. Целует фотографии. И мужчин. И женщин. Долго. И в губы. Плачет.

Ты, главное, ба не проболтайся, не скажи хоть, не надо. Вспомнил я, мы тогда вафельные стаканчики для мороженого ели. Их продавали раньше, кучу, нам па тогда купил и мы ели с Димкой. Он совсем мелочь, а ест, наворачивает. Да, я всё вспомнил. И Димка наш, как и ты, про кукушонка нам рассказывал, их в садике научили. Главное, пустые стаканчики-то, безвкусные. А ели почему-то. Ничего не помню. Всегда так, вспомнишь что-то, а толком не можешь сказать, сути всей вспомнить не можешь.



Сцена пятая.
Рассвело. Утро. Лёша с бабушкой стоят у окна. Смотрят на улицу.
БАБУШКА: Смотрю, одевается он. В коридоре уж, на гулянку, думаю. Кошке-то жрать нечего, а он на гулянку. И кричу ему – ты бы кильки кошке-то, чем по улицам шляться. Он ни слова мне, подошёл. Мешок взял, деньги. Я и сказала тут – ты, говорю, балтийскую не бери, не надо добра такого, а только каспийскую. У продавщицы спроси прежде. И он мне говорит, Лёшенька, ладно, говорит, спрошу. Он знал, что такое будет, Лёшенька? Он никогда мне, чтоб голос не повысить. А тут, тихо сказал, ладно, бабушка. А кошка-то и не стала есть, за ночь проквасилась вся килька его. Ему в школу утром, я закричала как – опять ты, не спросил, всё наперекор мне, не слушаешься, ремня тебе надо. Он одевает курточку, посмотрел на меня и опять тихонько так – я, говорит, бабушка, в следующий раз, точно каспийскую принесу. Понервничал он, вот и случилось такое, в тот день самый было. Лёшенька, он из-за меня это, что ли?
Лёша прикоснулся к кактусам, проводит вдоль иголок, тихо, нежно. Как будто проверяет он – уколют они его или не уколют.
ЛЁША: Кого любят, того и не ухолят уже. Они и ко мне привыкли, я не брошу вас, я вас беречь буду. У меня много сил, берите, ничего не жалко.
БАБУШКА: Мы и адрес не спросили его с тобой. Где ж искать-то будем? Где?
ЛЁША: Ну, в кружок этот сходим, найдём, не маленькие. Отыщем, чё ты, ба.
БАБУШКА: Хоть чего это – етюд, посмотреть хоть. Всю жизнь жила и не знала отродясь. И Дима не знал, наверное, хоть умный был, а не знал. Хоть сходить к нему, рассказать надо.
Вдруг загремел гром. Засверкала молния. Полил дождь.
ЛЁША: И куда он? Промокнет, заболеет. Как назло всё. Холодно уже, холодает, чувствуешь? А он в футболке одной и куртку не взял Димкину, я предлагал, честно.
БАБУШКА: Это ты отпугнул его. Как ночью увидел ещё, так и не взлюбил сразу. Чего я, заметила. Как зверь на него. Будто с цепи ты. Будто и не с людями живёшь, а в псарнике, в овчарне настоящей.
ЛЁША: Да это ты всё – учёба, учёба. Воскресенье ж сегодня, заладила. Не помнишь дни уже, а туда же – звери, собаки.
БАБУШКА: А слышала я – молния щас убивает многих, так и говорят везде. Если дождь, гроза, не ходите вообще, дома сидите.
Лёша вдруг побежал в коридор, натягивает туфли.
ЛЁША: Я быстро, я догоню. С нами пусть он. Места много сейчас, всем хватит. А, ба, ты согласна, да. На втором пусть спит, пусть про кукушат своих нам.
Лёша выбежал на улицу. Бабушка стоит, смотрит в окно. Потом пошла в коридор, оделась и тоже вышла на улицу.
А Павлик идёт по пустой улице. Все спят ещё. Воскресенье. В руках у него магнитофон. Он машет им из стороны в сторону, звучит какая-то музыка, сверкают огоньки на магнитофоне. Полил дождь. Павлик пошёл быстрее, снял с себя футболку, прикрывает ей магнитофон. Он идёт, улыбается, перепрыгивает через лужи.
ПАВЛИК: Это я обманул вас всех, обманул, обманул. ( Вдруг закричал.) Кукушка кукушонку купила-а-а-а-а-а-а-а-а…


КОНЕЦ.

Ноябрь 2003




с. 1

скачать файл

Смотрите также:
Кукушонок
231.21kb. 1 стр.