Джон Ч. Маккинни в период после первой мировой войны одним из значительных


с. 1 с. 2 с. 3
ГЛАВА 71

МЕТОДОЛОГИЯ, ПРОЦЕДУРЫ И ТЕХНИКА СОЦИОЛОГИИ

Джон Ч. Маккинни
В период после первой мировой войны одним из значительных .достижений социологии было усложнение методов, процедуры и техники. Необходимо определить эти три термина с самого начата, ибо «методология» или «метод» иногда употребляется для обозначения всех трех.

Специфика методологии

Методологию можно определить как принципы организации исследований, «нормы», при помощи которых выбираются и оформляются процедура и техника. Надо отличать методологию от теории социологии, предметом которой являются некоторые аспекты взаимодействия людей и которая, следовательно, субстантивна по своему характеру. Хотя методологическая и субстантивная теории тесно связаны, они все же не тождественны. В большинстве своих аспектов методология не связана с социологическими проблемами, как таковыми, следовательно, она шире, чем субстантивная теория. Большинство ее проблем являются общими для ряда дисциплин, .проблемы же более общего характера свойственны любому научному исследованию. Социологи должны владеть методом, поскольку они должны понимать план исследования, нормы процедуры, природу выводов и соответствующее использование теоретических систем. Но методологическая подготовленность не определяет собой содержания любой теории или исследования. Короче говоря, методология в основном отвечает на вопрос «как», субстантивная же теория — на вопрос «что».

Не следует также смешивать методологию с философией, эпистемологией и логикой, хотя очевидно, что эти области перекрещиваются. Хотя в известном смысле методология и является «нормативной дисциплиной», она не принадлежит ни к одной из этих трех областей, как практическая наука. Проблемы, с которыми приходится иметь дело в области философии, настолько широки и абстрактны, что они имеют мало отношения к проблемам ученого-исследователя. Это лучше всего подтверждается тем фактом, что философская

дискуссия [[218]] обычно вращается не вокруг вопроса процедуры — «как», а вокруг проблем онтологии и метафизики.

Можно было бы ожидать, что исследователь-социолог получает значительную помощь от логика, но, к сожалению, это не так. Абстрактные и специальные проблемы логики мало применимы к области социологической теории и накопления фактов. Эзотерические символы, силлогизмы, виды доказательства и парадоксы импликации логиков мало что внесли в методологию социолога. Подобным же образом проблемы эпистемолога в основном не связаны с работой в области методологии. Эпистемолог любой школы и направления исходит из непосредственного опыта индивидуума ч, исходя из познанного, пытается достичь области, лежащей вне индивидуума. Методолог же исходит из проблемы, которая лежит внутри несомненного мира предметов и отношений между предметами, то есть того, что поддается наблюдению и контролю при помощи опыта. Методолог делает некоторые необходимые предположения относительно мира, а затем начинает строить исследование относительно последнего. С другой стороны, философ, логик и эпистемолог сосредоточивают свое внимание и свои усилия на самих предположениях. В отношении любой важной области исследования методолог более прагматичен: поскольку объектом его исследования является мир, он продолжает пользоваться своими предположениями, до тех пор пока они не подтверждаются.

По вышеизложенным причинам социологу в значительной степени приходится быть своим собственным методологом. Это не означает, что методология, эпистемология, логика и та отрасль философии, которая занимается наукой, не сольются в конечном счете, это просто означает, что основные дисциплины, особенно биологические и социальные науки, должны разработать собственную методологию в основном своими собственными усилиями.



Связь процедуры и техники в социологии

Развитие основных дисциплин всегда было тесно связано с совершенствованием процедуры и развитием техники. Развитие техники само по себе не гарантирует развития науки, но оно является необходимым условием для этого. Рост внимания к процедуре и технике социологии за последние десятилетия является несомненным признаком того, что она начинает становиться зрелой наукой.

Процедуру можно определить как общую форму или систему действия при исследовании. Техника отличается от процедуры, как специальная операция установления фактов или манипулирования с ними, выделенная из основной процедуры. Следуя этому различию, можно выделить пять основных процедур, являющихся частью методологии любой науки. Это статистическая, экспериментальная, типологическая, историческая и выборочная процедуры. С другой стороны, существует неисчислимый ряд технических приемов, полученных из этих процедур непосредственно или в комбинации, которые различаются в зависимости от того, узок или широк [[219]] характер их применения. Некоторые виды технических приемов связаны только с одной дисциплиной или группой тесно связанных между собой дисциплин. Примерами того, что считается здесь техническими приемами, являются шкала Гуттмана, наблюдатель-участник, свободное интервью и анкета.

Процесс развития технических приемов, а не сами конкретные технические приемы является важной характерной чертой развития современной социологии с точки зрения методологии. Например, были разработаны многочисленные основные «типы», которые впоследствии были забыты, но процесс совершенствования процедуры конструктивной типологии продолжается. Подобным же образом за последние тридцать лет появились, а затем были отброшены бесчисленные «шкалы», но процесс построения шкал усовершенствовался в значительной степени. Нельзя отбросить технические усовершенствования, как «просто усовершенствования», потому что в конечном счете это сказывается на методологии.

В период после первой мировой войны рост эмпирических и количественных исследований был многообещающим.

В связи с введением этого типа исследования социологи вынуждены были заняться техническими приемами. Поэтому для этого периода значительная упорядоченность методологии и систематическое развитие основной теории не характерны. Американские социологи были настолько поглощены превращением своей науки в эмпирическую дисциплину, что, по-видимому, у них не хватило времени для тщательного планирования методологии и разработки ее основных проблем. В 1919 году Бушнелл сделал следующее замечание о состоянии социологии: «...В наши дни рабочее оборудование социологии часто выглядит скорее как музей древностей, чем мастерская, полная инструментов, и это в основном неизбежно, ибо в качестве новой науки социология широко занималась тем, что отыскивала то, что могло бы оказаться полезным для построения лучшего социального порядка, а не тем, чтобы правильно использовать накопленный материал»2.

Так может показаться в наши дни случайному наблюдателю, но специалист-социолог знает, что его дисциплина значительно продвинулась за это время. Не только социолог обладает мастерской, полной инструментов, при помощи которых он может решить задачи, недоступные в 1919 году, но и в самой социологии также начинает слагаться система организации (методология), которая определенно менее фрагментарна, чем то, что было раньше.

Одним из наиболее значительных симптомов наступления эпохи исключительного развития социологии явилось опубликование книги «Польский крестьянин в Европе и Америке»3. Конечно, нельзя считать, что эта работа была единственной причиной успехов социологии за последнее время, но тем не менее она знаменует собой разрыв классиков-энциклопедистов со спекулятивной социологией и вступление ее в период эмпирического развития со всем его методическим и техническим оборудованием. Действительно, Томас и Знанецкий сделали следующее замечание: «Наша работа не претендует на то, чтобы дать определенные и универсальные социологические истины, а также она не является постоянным образцом социологического исследования; она просто претендует на то, чтобы быть монографией, насколько возможно в данных •обстоятельствах, полной, описывающей ограниченную социальную группу в определенный период ее эволюции, что может натолкнуть на исследование других групп (на исследование более детальное и более совершенное по методу) и, таким образом, помочь изучению современных обществ, поднять это изучение выше уровня журналистских впечатлений и подготовить почву для установления действительно точных общих законов человеческого поведения»4.



МЕТОДОЛОГИЯ

Методология не развивалась как нечто единое, напротив, широкие фронтальные движения в этой области значительно расходились. Можно различить несколько определенных направлений, но также обычно и заметны их теоретические «противоположности». Поэтому все направления, рассматриваемые здесь, должны считаться конструированными типами. Вместо того чтобы рассматривать эти направления как единственные и взаимно исключающие друг .друга категории, на которые можно разбить людей и идеи, основные тенденции будут рассматриваться как «полярности» в континуумах. Таким образом, хотя эмпиризм является доминирующей чертой, его логическая противоположность — рационализм рассматривается как «тип» на противоположном полюсе континуума. Ни один автор или теория не должны рассматриваться как «чисто» эмпирические или рационалистические во всех отношениях, все они будут находиться на некотором расстоянии от одного из абсолютных полюсов. Таким образом, выделяются важные линии развития «рационалистической» методологии, так же как и достижения более распространенного эмпиризма. Это сделано для того, чтобы подчеркнуть, что эти достижения исходят из весьма различных позиций и что методология обладает многими амбивалентными характерными чертами.

Континуумы, представляющие основные методологические течения, следующие: эмпиризм — рационализм; неопозитивизм — антипозитивизм; индукция —дедукция; количественное — качественное и номотетическое — идеографическое. При анализе может показаться, что сильная тенденция к эмпирическо — позитивистско — индуктивно — количественно — идиографическим полюсам породила [[221]] комплекс, объясняющий возникновение нескольких второстепенных тенденций, которые рассматриваются здесь как отдельные подтипы этого комплекса,— бихевиоризма, операционализма и прагматизма.

Рост преобладания эмпиразма над рационализмом

Некоторые из методологических проблем, которые волновали. социологов, устарели, но другие продолжают существовать. Одна из сохранившихся «полярностей» соответственно видна из роли эмпиризма и рационализма как подходов к социологическому знанию. Эмпиризм стал господствующим вскоре после первой мировой. войны, и рационализм почти полностью капитулировал в двадцатых и тридцатых годах. Однако в середине сороковых годов можно наблюдать возрождение рационализма, которое в наши Дни может быть истолковано как определенная модификация радикального-эмпиризма.

Эмпиризм — это способ мышления и обработки данных. Он обозначает комплекс взглядов, для которого характерны величайшая вера в чувства, твердое убеждение в эффективности наблюдения, готовность руководствоваться наблюдаемым и убеждение, что научные выводы никогда не должны выходить за пределы экстраполяции и что рациональная вселенная науки является только обычной ассоциацией определенных идей в уме субъекта.

При рационалистическом методе, напротив, критерий истины является не чувственным, а интеллектуальным и дедуктивным. Рационализм предполагает универсальность законов природы, следовательно, он обращается к чувственному восприятию только при поисках частностей. Он занимается концептуальными схемами, построениями и логическими манипуляциями. Рационализм находит: свое высшее воплощение в чистой математике.

Рационализм, представляемый в грубой, нематематической форме «классическими» социологами, господствовал до первой мировой. войны. В настоящее время, хотя рационализм и в значительной. степени возродился за последние годы, нет более почетного слова, во всей американской социологии, чем прилагательное «эмпирический». Это доказывают работы современных представителен социологического рационализма; например, создатели математических моделей и формальных дедуктивных систем постоянно' утверждают, что они ведут эмпирическую работу5.

Смешанные плоды эмпиризма. Распространение эмпиризма в американской социологии имело весьма важные последствия. Оно привело к искреннему стремлению к объективности и истинной скромности в выводах. Целью являлась точность выводов в отношении данных, которые были собраны при помощи самых надежных инструментов. Делался упор на количественные методы и стандартные способы [[222]] исследования, поскольку они обещали объективность и точность.«Грубый факт» стал господствовать за счет эксплицитной теории.

Это привело к целому ряду последствий для методологии. Во-первых, освежающий контраст эмпирического исследования с априоризмом классических авторов дискредитировал чисто спекулятивный подход. Во-вторых, эмпиризм доказал необходимость контрольного' наблюдения и планирования как неотъемлемых частей научного исследования. В-третьих, обязательное согласование теории с доказательством и согласование с массой накопленных фактов является в основном заслугой эмпиризма. В-четвертых, эмпиризм внес значительный вклад в правила процедуры исследования. Именно те, кто ориентировался на эмпиризм, в значительной степени кодифицировали правила и практику исследования. В-пятых, эмпирики провели огромное количество исследований, многие из них были мелкими, но большинство — интенсивными.

С другой стороны, эмпиризм имел некоторые вредные последствия для методологии6. Во-первых, он способствовал возникновению-особой формы методологической наивности. Хотя эмпиризм устранил некоторые внешние формы субъективности, он, конечно, не смог устранить некоторые более тонкие и упорные формы. Сосредоточение внимания почти исключительно на областях очевидной объективности уменьшило понимание опасностей: а) субъективности на высших уровнях при использовании эмплицитной, а не эксплицитной теории; б) нечеткого разграничения проблем исследования, в) небрежности и неточности в технике и г) ошибочной интерпретации результатов. Недостаточное внимание к предположениям. и ограничениям своей собственной теории в значительной степени подрывает ценность и полезность большинства работ эмпириков.

Во-вторых, многие из последних социологических исследований весьма походят на простой набор фактов и, таким образом, весьма. далеки от научного образца, который так усердно проповедуется эмпириками.

В-третьих, в эмпирическом методе по сравнению с обычной^. научной практикой теория и исследование поменялись .ролями. Вместо того чтобы оценивать исследование по результатам его вклада в теорию, эмпирики склонны оценивать теорию исключительно по ее полезности в современном исследовании. Проще говоря, ученые никогда не интересовались частностями ради них самих, но скорее ради их потенциальной связи с общим. Это означает, что исследование и начинается и кончается теорией и проводится на основе методологических принципов. Тенденция поменять традиционные роли теории и исследования не только заметна в работе признанных эмпириков, но также присутствует в заявлениях таких сторонников-рациональной традиции, как Мертон: его «serendipity» весьма похоже на «доверься счастью».

[[223]]

В-четвертых, радикальный эмпиризм привел к случайному, беспорядочному, мелкому, некодифицированному исследованию. Более того, его сторонники скорее подчеркивали непосредственные, чем длительные, результаты, потому что они не доверяют теории как руководству. Их озабоченность непосредственным, по-видимому, неизбежно порождает «практицизм» и, несомненно, уводит от основных исследований.



В-пятых, преуменьшение значения систематической теории ради эмпирического «свободного предпринимательства» увеличило трудность экстрагирования социологических принципов и обобщений из общей массы идиографических фактов. Является общепринятым взгляд, что идеал науки — это создание системы положений, которые объясняют факты в той области абстракции, которой занята наука. Ни изолированные предпосылки, ни наборы фактов не составляют науки. Тенденция американской социологии следовать почти исключительно эмпирической линии не ускорила ее превращеиия в общепризнанную науку.

Вышеуказанное относится к периоду ползучего эмпиризма двадцатых и тридцатых годов и в меньшей степени к кодифицированным формам эмпиризма наших дней. Рационализм, однако, никогда не был полностью отвергнут как путь к знанию, и после второй мировой войны некоторые факты подкрепили рационалистическую традицию. Хотя преобладающее большинство социологов в двадцатых и тридцатых годах принадлежали к лагерю эмпиризма, тем не менее несколько выдающихся ученых сохранили живой и жизненной рационалистическую традицию. Люди самых разнообразных интересов и направлений, такие, как Знанецки, Вирт, Блумер, Макивер, Хиллер, Сорокин, Беккер, Хьюз, Парсонс, Мертон, Бирстедт, Лазарсфельд, Лумис, Фёрфи, Гуттман и Додд, среди прочих, боролись теми или иными средствами против радикального эмпиризма.

Современная эволюция эмпиризма. Сопротивление радикальному эмпиризму шло по нескольким различным линиям, но в основном они сводятся к трем. Во-первых, предпочтение системе присутствует на всем протяжении работы некоторых авторов, упомянутых выше. Те, кто держались доктрины «системы» в двадцатых, тридцатых и сороковых годах, вели битву за «объяснение» в противоположность «описанию». Установление в конце двадцатых годов систем поведения Знанецким, впоследствии принятых Сорокиным, а затем Парсонсом; превращение «формальной» социологии в структурально-функциональный подход Визе — Беккера в начале тридцатых, который подчеркивал структуральные аспекты, одновременно разработанные с несколько большим подчеркиванием функционализма Парсонсом, и современный интерес к социальным системам, главным образом под влиянием Парсонса, являются примерами этого направления. В каждом случае эти социологи стремились к такому объяснению, которое давало бы концептуальный контекст, внутри которого могли бы быть истолкованы индивидуальные элементы.

Во-вторых, постоянно делался упор на концептуальный аппарат, в первую очередь в виде конструированных типов эмпирических и математических моделей и концептуальных схем. Несколько настойчивых социологов вынуждены были подчеркнуть тот факт, что не существует системы научных фактов без концептуализации и нет системы науки без теории. Символический элемент во всех фактах, концептуальный элемент во всех представлениях и организационная роль теории в любом исследовании подчеркивались социологами-рационалистами. Типичными являются такие различные примеры, как работа Беккера по логике конструированных типов, работа Гуттмана и Лазарсфельда по щкалограмме и анализу латентности структур и определение Парсонса функции концептуальной схемы.

В-третьих, подчеркивалось планирование исследования в пределах логики экспериментального метода. В этом случае к списку авторов можно прибавить таких лиц, как Чэпин и Стауффер, которых обычно.считают эмпириками, но в этом отношении они стоят ближе к рациональному полюсу. Экспериментальный метод обычно рассматривается как аспект эмпирической науки. Это является оправданным, но при более тщательном наблюдении нельзя не обратить внимания на огромную роль рассуждения в экспериментальном планировании. Что изучать, какие гипотезы исследовать, какие операции совершать, какие данные собирать и к чему применять планирование исследования — все это вопросы первостепенного значения при ведении исследования. Значительное улучшение планирования исследований за последние годы свидетельствует о рационалистической модификации крайнего эмпиризма.

Слияние теории и практического исследования. Хотя за последнее время у социологов наблюдается некоторая тенденция избегать крайностей эмпиризма или рационализма и хотя обе методологии выказывают значительную тенденцию к слиянию, было бы совершенно неправильно оставаться под впечатлением, что исчезли «коллекционеры» или «логики замкнутых систем» . И те и другие, однако, подвергаются огромному давлению, чтобы заставить их объединиться. Например, Парсонс и его сторонники явно чувствуют, что они вынуждены доказать «полезность» их теории. И, напротив, все больше и больше социологов в наши дни склонны задать вопрос: «Ну, а что же дальше?» — в отношении чисто описательного исследования.

Постепенно признается благовидность отделения теории и практического исследования. Во многих отношениях теория была ранее монополизирована специалистами-говорунами, которые проявляли мало интереса к формулировке поддающихся проверке положений. С другой стороны, исследование в социологии находилось в руках тех, кто обладал техническим оборудованием, но благодаря полной некомпетентности в теории был ослеплен голыми фактами. Признавалось, что придется построить мосты, прежде чем может быть улучшено положение в науке. Это означало, что должна быть создана [[225]] какая-то промежуточная, теория, как, например, теория Мертона. Это также означало, что придется предпринять какие-то эмпирические исследования, требующие рабочей теории, как, например, изучение военных кадров Стауффером и другими7. Более того, это означало, что придется приспособить теорию к каким-то операционным процедурам. Свидетельство этому — совпадение в работе Райли и других8 методологической линии Лазарсфельда, Гуттмана и Стауффера с теоретической работой Парсонса, Мертона, Мида, Коттрелла и Морено. Кроме того, признание необходимости перекинуть. мост означало приспособление теории больших масштабов к эмпирическим проблемам через отбрасывание и сокращение количества моделей; примером этого является использование «социальной системы» Лумисом и другими в отношении проблемы подсказанных изменений в «Турриальбе» («Turrialba»). Эти события подсказывают, по-видимому, что американская социология научилась урокам «факта» «исследования», которые преподал ей эмпиризм, но что теперь она чувствует необходимость улучшения своих понятий из рациональной традиции, для того чтобы понять ее факты и сознательно вести исследование.

Неопозитивизм и его противники

Позитивизм в современном одеянии был определенной модой в американской социологии. Хотя следы его существования были заметны в течение многих лет, классическое изложение неопозитивизма появилось только тогда, когда Лундберг опубликовал в 1939 году свой труд «Основания социологии» («Foundations of Sociology»).

Неопозитивистский подход двойствен по своему характеру. Во-первых, он методологически ориентируется на положения физической науки, стремящейся к единому взгляду на мир явлений, применяя точку зрения физики ко всем явлениям. В этом отношении он вырабатывает аскетическую методологию, основанную на следующих предпосылках: 1) общественные явления подчиняются законам природы; 2) не существует различия между науками, относящимися к людям, и науками, относящимися к другим явлениям и 3) субъективные аспекты общественных явлений могут изучаться научно только на основе их объективного открытого проявления9. Эта методология, хотя она и подвергалась широкой критике10, является ясно выраженной. [[226]]

Одним из основных объектов нападок на неопозитивистов было понятие причинности. Нейрат критикует понятие причинности и приводит основание для того, чтобы избегать его11. Лундберг упоминает о причинности как об «анимистической, теологической» точке зрения. Додд вносит радикальное предложение заменить причинность корреляцией. Франк утверждает, что в социальных науках нельзя достигнуть действительного прогресса, пока не откажутся от идеи причинности12. Возражение против этой крайней точки зрения лучше всего выражено у Макивера, который детально обосновывает причинность13.

В результате этого спора произошло фактически устранение понятия «причины как силы» и замена его весьма широкой версией причинности. Социологи в наши дни обычно предпочитают придавать единообразие своим заявлениям, связывая событие с условиями, при которых оно совершается. Поскольку это единство является эмпирическим, оно может быть выражено только в терминах вероятности. Следовательно, заявление о вероятности отношений в виде эмпирического обобщения имеет тенденцию заменить причинность в традиционном смысле. Эта методологическая модификация в значительной степени является результатом влияния неопозитивизма.

Вторым фактором, придающим неопозитивизму его двойственную структуру, является типичное сопоставление «моральных» и «практических» соображений, проявляемых позитивистами в их желании добиться научно объясняемого мира. Лундберг делает следующее замечание: «Позитивисты не признают предполагаемую дихотомию между занятиями наукой, с одной стороны, и социальным действием, с другой. Мы же, наоборот, утверждаем, что занятия наукой являются наиболее важными из всех социальных действий»14. Слияние науки и действия, однако, не облегчает достижения идеала — естественной науки об обществе. Наоборот, это слияние, может выступать как определенное препятствие в результате того, что методологическая строгость физических наук, к которой стремятся неопозитивисты, подчиняется проблемам общества, а не проблемам, имеющим теоретическое значение для данной дисциплины. В результате делается упор на «практическое» и «непосредственное» исследование, полезное для социального действия, но косвенным образом преуменьшающее роль систематической теории. [[227]]

Кризис неопозитивизма. Хотя противодействие неопозитивизму в американской социологии было мощным и эффективным, оно в то же время было настолько различным, что трудно навесить на него ярлык. Несомненно, однако, что наиболее мощным отдельным источником оппозиции являлась традиция интерпретативной (verstehende) социологии. Это было открытым восстанием против контовского позитивизма, которое пошло от немецкого понятия Geisteswissens-chaften и было возглавлено Дильтеем, Риккертом и Виндельбандом, пытавшимися создать методологию, основанную на понимании (Verstehen) истории и общества. Согласно антипозитивистской манере, они делали различие между номотетическим или обобщающим характером физико-математических наук и идиографическим или индивидуализирующим характером историко-культурных наук. Более того, они подчеркивали разницу между знанием бытия (Sein) и пониманием норм (Sollen) и связи с ними. На этом фоне Макс Вебер довел движение до его кульминационного пункта, поставив «идеальные типы» на место механических законов и вероятности неизменности, таким образом усиливая концепцию социологии как номотетической науки. Подчеркивалось понимание общественного поведения, что означало, что простая статистическая закономерность должна быть заменена знанием субъективных мотивов, прежде чем причинность могла быть возведена на уровень значения. Существенная разница между теорией Verstehen и неопозитивизмом заключается в том, что в первой основное внимание уделяется субъективным категориям действия, то есть действию так, как оно рассматривается с точки зрения актера, и, следовательно, ориентировано на «значение» поведения в том, как оно проявляется, а не в простом единообразии поведения.

За последние двадцать лет в американской социологии теория Verstehen стала играть все большую и большую роль. Эта теория проникла различными путями в американскую методологию и превратилась в один из ее рабочих элементов. Первоначально она была привнесена американскими учеными немецкого происхождения или получившими образование в Германии, которым удалось проводить ее в аспирантских курсах нескольких ведущих университетов. В конце двадцатых годов эта группа предприняла ряд переводов и толкований важных работ немецких социологов. Приход к власти Гитлера привел к тому, что Соединенным Штатам Америки повезло, ибо они приняли ряд немецких ученых, беженцев, которые со времени второй мировой войны оказывают значительное влияние на американских аспирантов.

Наиболее выдающимися представителями различных форм социологии Verstehende являются такие люди, как Блумер, Хьюз, Лумис, Макивер, Мертон, Парсонс, Редфилд, Сорокин, Беккер и Знанецкий15. Эта методологическая позиция привела к сосредоточению [[228]] интереса на: 1) значении теории в исследовании, 2) важности понятия системы, 3) потенциале «структурально-функционального подхода», 4) необходимости теории мотивации и инструментов, при помощи которых она может быть проверена, и 5) необходимости уделить внимание качественным аспектам исследования.

В то время, когда писалась данная книга, конфликт уже значительно ослаб. Ни одна сторона не одержала «победы», но методология выиграла благодаря тому, что сторонники различных точек зрения вынуждены были внимательно заняться упомянутыми проблемами. Сохранились метафизические предпосылки как для неопозитивизма, так и для его оппонентов, но определенным изменениям подверглись крайние позиции в области процедуры.



Господство индукции

Одна из основных методологических полярностей возникает между индуктивной и дедуктивной процедурами. В наиболее общем смысле индукцию можно определить как процесс выведения общего положения из наблюдения за рядом частных фактов. Наоборот, дедукция — это процесс аналитического рассуждения от общего к частному или менее общего. Это требует логического вывода заключения из одной или более данных предпосылок. Эти две процедуры не являются взаимно исключающими. Действительно, в определенных ситуациях возможно интерпретировать одну как особый случай другой. Взаимодействие между дедукцией и индукцией — черта, наблюдаемая в проведении любого исследования, и нереально рассматривать ту или другую как «чистую». Тем не менее возможно прийти к заключению, что социология становится все более индуктивной с того дня, как она порвала с классическим энциклопедизмом.

Все еще имеются социологи, которые склонны исходить из чисто абстрактных правил, предпосылок или систем, рационально их разрабатывать и исправлять различным образом — так, чтобы результаты совпадали с действительными фактами. Однако таких социологов становится все меньше и меньше. С другой стороны, преобладают социологи, исходящие из обычных и ограниченных понятий, которые пытаются достичь большего совершенства путем уточнения, устранения противоречий и установления области их применения. Такой исследователь чувствует себя удовлетворенным, если он может прийти к скромному обобщению, применимому к ограниченной вселенной частностей. Таким образом, большинство современных социологов пользуются индуктивным методом в одной [[229]] из двух его главных форм — аналитической индукции и индукции путем простого перечисления.

Индукция путем простого перечисления является широко распространенным в социологии методом. Она принимает форму статистического обобщения, основанного на рассмотрении случаев в границах определенной вселенной. Если рассматриваются все индивидуальные случаи, на основании которых производится обобщение этот метод называется полной индукцией. Поскольку большинство материала нелегко поддается полной индукции, наиболее обычной формой является неполная индукция, основанная на выборочном отрезке вселенной. Именно при использовании этого метода статистические процедуры превращаются в замену индукции в классическом аналитическом смысле.

Специальный комплекс проблем связан с использованием статистических процедур для установления причинных отношений, то есть постоянных единообразий. Все более становится ясным, что в социологии статистический метод начинает приниматься всюду, где неприменимы непосредственные выводы из одного случая к другим случаям, то есть классическая индукция. Наиболее яркой и характерной чертой статистических поисков причинных отношений является то, что этот метод «охватывает вселенные причины и следствия»; помимо элементов причины и следствия, включаются также и другие компоненты, которые не имеют отношения к причинной связи. Более того, статистический метод пренебрегает индивидуальными единицами во вселенной и сосредоточивается на общем или среднем. Однородность вселенной является рабочим предположением, но это не обязательно так в действительности. Короче говоря, это означает, что статистические выводы о причинных связях всегда относятся к области вероятности и не обладают проникновенностью аналитической индукции. Вероятность не основана исключительно на том, что из вселенной берутся выборочные примеры, а не полное ее перечисление, она основана на том, что элементы, будучи связанными, содержат дополнительные концептуальные компоненты, которые не обязательно являются частью этого отношения.

Этот комплекс проблем рассматривается некоторыми социологами, например Знанецким, как слабое место описательной индукции. С другой стороны, его можно также рассматривать, как и сильную сторону этого метода. Статистический метод позволяет нам действовать и устанавливать закономерности, которые, хотя они иногда грубы и часто непостоянны, тем не менее представляют собой прогресс в знании. Применимость метода является таким же показателем его эффективности, как и степень его логического совершенства.

Знанецкий сопоставляет индукцию путем простого перечисления с тем, что он называет истинным научным методом, аналитической индукцией16. После классического изложения Знанецким аналитической [[230]] индукции в 1934 году этот подход был применен в нескольких исследованиях17 и превратился в спорную проблему методологии18. Знанецкий утверждает, что аналитическая индукция дает универсальные положения вместо простых заявлений о вероятности, основанных на корреляциях, для которых всегда имеются исключения. В противовес индукции путем простого перечисления, которая абстрагирует при помощи обобщения, аналитическая индукция обобщает при помощи абстракции. Индукция путем простого перечисления рассматривает многие случаи поисков подобных характерных черт, которые просты и в силу своего общего характера поддаются абстрагированию. Аналитическая индукция исходит из •противоположного, абстрагируя характерные черты из конкретного случая, существенные для него, а затем обобщает эти характерные черты на основе их предполагаемого существенного характера. Согласно Знанецкому, хорошо проведенная аналитическая индукция не оставляет действительных проблем на долю индукции путем простого перечисления. Он утверждает, что аналитическая индукция ведет к истинным законам причинности и исчерпывающему знанию любых изучаемых случаев.

В процедурном отношении аналитическая индукция начинается с объяснительной гипотезы и предварительного определения того, что должно быть объяснено. Гипотеза подвергается проверке при помощи рассмотрения данных, а затем производятся две модификации. Гипотеза модифицируется так, чтобы под нее подпадали все факты, и рассматриваемые явления вновь определяются, чтобы исключить любые случаи, которые не объясняются гипотезой. Сфера применимости гипотезы и область вселенной вступают в логическое отношение одного к одному. Гипотеза ограничивается объяснением фактов, которые содержатся в этой вселенной, а вселенная включает только те факты, которые объясняет гипотеза. Другие факты, с которыми встречается исследователь, считаются элементами других вселенных, подпадающих под другие гипотезы.

Робинсон недавно отметил, что различие между индукцией аналитической и индукцией путем простого перечисления является различием степени, а не качества19. Степень, в которой статистик ограничивает гипотезу наблюдаемыми однородными случаями, и степень, в которой он ограничивает вселенную, чтобы она соответствовала применению объясняющей гипотезы, являются показателями степени его аналитической индукции. И, напротив, если исследователю [[231]], пользующемуся аналитической индукцией, не удалось достичь совершенства его формулировки отношения, то это показывает наличие неполной индукции, основанной на использовании статистической вселенной.

Вопрос о превосходстве той или иной индуктивной формы не имеет значения. Обе просто служат различным целям в связи с различными проблемами и ситуациями исследований. В тех случаях, когда аналитическая индукция неприменима, это происходит или в силу того, что у нас недостаточно развита система понятий, или же когда в силу природы изучаемого материала явно следует применить индукцию путем простого перечисления. В тех случаях, когда статистик вскрывает отношения, которые он постоянно совершенствует, постепенно устраняя несущественное, он приближается к аналитической индукции. Очевидно, что по крайней мере в наше время индукция путем простого перечисления сохранится как основной подход. Главное значение аналитической индукции, по крайней мере в настоящем, заключается в том, что она оставляет многих статистиков-практиков не удовлетворенными приблизительными соотношениями и низкой степенью вероятности и, таким образом. заставляет их совершенствовать свои гипотезы и ограничивать свои вселенные во всех случаях, где это возможно. Аналитическая индукция отрицает право статистиков пренебрегать исключительными случаями, ибо они явно требуют объяснения при помощи других гипотез и вселенных.

Дедукция как главное орудие. Хотя индукция господствует в американской социологии, дедукция все еще играет важную роль и, вероятно, будет играть еще более важную роль в будущем. Индуктивный миф о том, что истинный ученый исходит из наблюдения фактов без каких-то предварительных концепций, стал причиной ненужной дискредитации дедукции. Этот миф, иногда называемый заблуждением tabula rasa, крепко утвердился в американской социологии. Редко можно найти других ученых, которые чувствуют. что они могут или должны подойти к предмету их изучения без каких-либо сложившихся концепций. С другой стороны, традиционные «книги по методу» социологии часто убеждали социологов подходить к материалу без каких-либо «предварительных концепций», «теорий», «понятий» или «оценочных суждений». Важно понять, что это логически невозможно и находится в противоречии с действительной историей науки. Без предварительных идей и концептуального направления нельзя знать, какие факты следует искать, и нельзя обнаружить то, что является важным для исследования. Было бы трудно начинать с наблюдения фактов, ибо определение, какие факты являются важными,— это основная цель научного исследования. Дедукция, таким образом, является необходимой частью или орудием исследования.

Дедукция лучше всего выражена в американской методологии концептуальными схемами в виде систематической теории, конструированными типами, которые будут рассмотрены ниже, и математическими [[232]] и эмпирическими моделями. Концептуальные построения, подобно построению Парсонса20, могут выполнять по крайней мере две научные функции. Во-первых, они могут помочь при кодификации нашего постоянно растущего конкретного знания. Это означает, что дискретные гипотезы и наблюдения могут быть объединены в общие категории и предварительно «помещены» в более широкий контекст; следовательно, их «значение» может быть оценено в свете более общих выводов. В известном смысле различие между описанием и объяснением — это различие между фрагментарным знанием и систематическим знанием. Во-вторых, концептуальные построения могут служить руководством при исследовании. Они позволяют нам локализировать и определять сферы нашего знания и невежества, указывая на проблематические области. В свете системы можно «увидеть» интересные проблемы и значения, связанные с гипотетическими «взаимосвязями» или отношениями.

Типология как дедуктивная система. Конструированные типы представляют собой мост между систематической теорией и эмпирическими наблюдениями и, следовательно, обладают некоторыми функциями систематической теории. Фактически конструированные типы — это «системы» небольшого масштаба, и они обычно доступны для эмпирического исследования. Конструированный тип — это целенаправленный плановый отбор, абстракция, комбинация и подчеркивание ряда критериев, имеющих эмпирические референты, которые служат основой для сравнения в эмпирических случаях. Эмпирический тип — это функция модели, остающейся в тесной связи с «взятыми», из которых она происходит. (См. гл. 6, особенно стр. 159—165, 213—214.)

Хотя социологи в течение многих лет пользовались моделями. например типы и системы являются моделями, интерес к эксплицитному построению и толкованию моделей увеличился за последнее время21. Модели могут быть в прозе или в математическом обозначении; они могут быть длинными и короткими, простыми или сложными, но их эвристическая ценность, несомненно, доказана. В общем анализ при помощи моделей включает определение моделей и тест для определения, насколько выборные данные приближаются к модели. Модели как дедуктивному приему придается эмпирическое толкование путем сравнения с данными. Если расхождение между моделью и выборочными данными может быть с основанием приписано случайности, а не факторам вне модели, тогда можно предположить, что данные обладают структурой, схожей с моделью. Социолог-статистик, особенно склонный к «индукции», в действительности [[233]] следует этой процедуре, когда он подгоняет частотность распределения к «нормальной кривой», затем проверяет достоверность этого при помощи квадрата . Все «аналитические» статистические приемы включают этот элемент дедукции.

За последнее время в социологии было разработано несколько математических моделей, которые указывают на существование определенной тенденции. Область исследования установок была особенно продуктивной в этом отношении, учитывая, в частности, тот факт, что модели, по-видимому, применимы ко многим элементам поведения, помимо установок. К этим моделям относится шкала Гуттмана и модель «латентной структуры» Лазарсфельда22. После второй мировой войны возрос интерес социолога к моделям — тенденция, которая показывает не только эффективность и живучесть дедукции как компонента методологии, но также и рост количественной изощренности американского социолога.

Рост количественных методов

Происходят большие споры о роли и значении количественной техники в социологии. Крайние взгляды на квантификацию были обычно в двадцатых и тридцатых годах, но в последнее время полемический задор значительно угас. В настоящее время имеется тенденция рассматривать количественные приемы как существенную часть концептуального оснащения социолога, а не как самоцель.

В методологической мысли двадцатых и тридцатых годов господствовало убеждение, что социология может стать естественной наукой благодаря статистической процедуре. Совершенно очевидна неопозитивистская ориентация, лежащая в основе этого убеждения. Рассуждали следующим образом: успех естественной науки может быть приписан объективному характеру ее данных и количественной обработке ее результатов. Отсюда, для того чтобы социология достигла этого успеха, она должна изменить свой способ получения и обработки данных. Это означает, что социология должна разработать приемы, обеспечивающие получение объективных данных, подходящих для количественной обработки при помощи статистики. Имелось много сторонников этого тезиса, но он, может быть, впервые был ясно выражен Лундбергом в 1928 году23.

Возражение на этот взгляд в своей наиболее крайней форме было выдвинуто теми, кто был убежден, что человеческое поведение слишком «отличается» от других явлений, чтобы его можно было обработать статистически. Утверждалось, что та часть социологических данных, которая могла быть выражена в количественной форме, была по своему характеру наименее важной из данных, относящихся к поведению, и, более того, настолько незначительной, что она не стоила усилий, затраченных на ее получение. Этот взгляд был характерен для многих из уходящего поколения социологов, [[234]] и, что еще важнее, он с успехом защищался такими горячими сторонниками «качественного» исследования, как Сорокин, Маки-вер, Уоллер и Знанецкий.

Растущее признание ложной дихотомии. Хотя противоположные стороны ясно определились, ряд ведущих социологов был весьма смущен тем, что они рассматривали как ложную дихотомию. Будучи опытными исследователями, эти социологи в своей работе склонялись или к количественной, или к качественной методике, но все же они не могли сочувственно относиться к чересчур упрощенной формулировке «или — или» в спорах. Такие полные энтузиазма и все же консервативные защитники количественного метода, как Огбёрн, Дороти Томас, Тёрстоун и Стауффер, не могли особенно симпатизировать таким оптимистам, как Лундберг, Додд и Бэйн, которые немедленно хотели приступить к измерению социальных явлений со всей точностью, присущей физическим наукам. И, напротив, имелись опытные специалисты качественного исследования, Такие, как Беккер, Блумер, Хьюз, Парсонс и Вирт, если упомянуть только немногих, которые не могли симпатизировать тем «интуционистам», которые отрицали возможность когда-либо кван-тифицировать человеческое поведение в каком-нибудь важном отношении, а также отрицали то, что квантификация могла помочь пониманию общества.

Эта «промежуточная» группа социологов признавала и все яснее указывала, что обе крайние позиции основаны на явно ложной предпосылке. Это предположение заключалось в том, что социологическое исследование могло проводиться только в терминах одного определенного подхода. Все больше признавалось, что количественная шкала являлась лучшим ответом на проблемы социологии, чем аналитическая индукция, логические эксперименты, выборочное изучение случаев или любой другой социологический прием. Считают, что некоторые приемы могут обладать большей инструментальной ценностью, чем другие, тем не менее несомненно, что не существует единого ключа или широкой дороги к научному знанию. Существовало много способов ведения систематического исследования в социологии, и их ценность заключалась не в том, что какой-либо из них мог потенциально стать господствующим, а в том, что они выражались в дополнительном и интегрированном наборе инструментов. Эти «промежуточные» социологи открыто признавали пользу перечислительных и измерительных приемов, но в то же время они также признавали, что имеется и много других ценных моментов в исследовании.

Выдвижение таких «промежуточных» ученых, как Анджелл, Беккер, Гуттман, Лазарсфельд, Лумис, Мертон, Стауффер и Зухман, показало, что существует непосредственная логическая преемственность между систематическим качественным исследованием п строгими формами изменения. Целая батарея промежуточных приемов заполняет разрыв между количественным и качественным полюсами и, таким образом, скорее создает исследовательский [[236]] континуум, а не дихотомию. Социологи этой группы благодаря своему руководству работой по систематическим оценкам, классификациям, ранг-шкалам, конструированным типам, простым количественным индексам, кодификации, планированию исследования, логике доказательства или демонстрации и «преемственности в исследовании» в огромной степени способствовали тому, что современное исследование отвергло логическое разделение количественных и качественных приемов.

Это подчеркнуло тот факт, что применение математики в социологии обеспечивает достоверность результатов не в большей мере, чем применение «догадки» или «интуиции» гарантирует важность результатов. Примером этому является тот факт, что работа «Измерения общества» («Dimensions of Society») Додда не произвела сколько-нибудь заметного эффекта в американской методологии. Эта радикальная формалистическая попытка разработки социологической теории в математическом одеянии может считаться блестящей неудачей, хотя она и заслуживает похвалы благодаря значительным усилиям создать математическую модель. Тем не менее она была презрительно отброшена математиком Е. Т. Беллом и теоретиком Толкоттом Парсонсом в их совместной рецензии24. Парсонс нашел, что, за исключением главы о теории корреляции, в книге не было ничего математического. Был совершен перевод на эзотерический язык символов, но не было построено уравнения, поддающегося решению. С другой стороны, Парсонс пришел к заключению, что «повсеместное приятие S-теории, конечно, затруднит достижение высших уровней обобщающего анализа, который может быть достигнут при современном развитии науки». Урок, преподанный Доддом, заключается в том, что математика, оторванная от рабочей теории и исследования, достоверность которого можно доказать, сводится к простому жонглированию символами.

Для иллюстрации противоположного аспекта можно привести работу Сорокина. Не подвергая сомнению важность существенного вклада в эту область Сорокина, можно с достоверностью утверждать, что его более чем двадцать томов оказали меньшее влияние на методологию, чем гуттмановский анализ с помощью шкалы, анализ латентной структуры Лазарсфельда, парсонская версия структурально-функциональной теории и беккеровская логика проверки конструированного типа, которые все могут быть изложены в нескольких главах. Одного знания — а труды Сорокина свидетельствуют о его больших знаниях — недостаточно для науки. Пути достижения знания являются существенной частью научного процесса.

Отказ от крайних позиций в этой области в отношении классификации привел к нескольким последствиям. Во-первых,—теперь это уже стало избитым местом — независимо от точности измерений [[236]] то, что измеряется, остается качеством. Квантификация является огромным достижением, поскольку она допускает большую достоверность и точность в измерении качеств, имеющих теоретическое значение. Незаменимым рабочим партнером в количественных процедурах явно выступает теория, которая определяет то, что измеряется. Во-вторых,—это также стало общим местом—наиболее полный тип количественного исследования пользуется измерением в ограниченной степени. Использование таких терминов, как «растущий», «увеличивающийся», «подымающийся», «больше» и «меньше», указывает на латентную квантификацию. В широком смысле этих терминов общественные явления постоянно «измеряются» и-«исчисляются» и теоретиками и практическими социологами. В-третьих, по-видимому, все согласны, что желательна количественная обработка тех данных, которые могут быть теоретически сформулированы в виде единицы. В-четвертых, измерение субъективных явлений законно, пока оно сопровождается признанием того факта, что оно производится не непосредственно через объективные индексы. В-пятых, обычно соглашаются, что статистика, давая подтверждение или неподтверждение гипотез, только подсказывает объяснение. В общем количественные методы теперь приняты в качестве нормального и необходимого аспекта социологического исследования. Споры вокруг них уже более не касаются возможности или невозможности и применения в науках, связанных с поведением. Они теперь превратились в технические споры, относящиеся к применению данных приемов при определенных условиях в отношении определенного вида явления.



Номотетаческое а идиографаческое направления

В принципе американские социологи почти полностью приняли в своей науке номотетический идеал, идеал, который исходит из модифицированной версии первоначальной формулировки Виндельбанда номотетически-идиографической дихотомии. Виндельбанд различает два класса наук: науки, изучающие общее и провозглашающие естественные законы (номотетические), и науки, изучающие частности в их исторически детерминированных конфигурациях (идиографические). Проблема, провозглашает ли социология естественные законы, не является злободневной. Все согласны, что социология изучает общие, закономерные и повторяющиеся аспекты явлений и, следовательно, может обобщать и предсказывать в пределах доказанной теории. Это делает ее номотетической дисциплиной, несмотря на то что естественные законы заменены эмпирическими обобщениями25.

Подобно всем другим наукам, социология обладает необходимым идиографическим аспектом. Она содержит наряду с обобщениями многочисленные частные положения. Проблема концентрируется вокруг вопроса о том, в какой степени поиски этих частностей [[237]] преобладают над попытками к обобщению, поскольку достижение общего знания является признанной целью этой дисциплины. Социология накопила огромное количество описательных данных относительно конкретных людей, мест и событий. Имеется выборочное изучение конкретных правонарушителей, обзоры конкретных коллективов, экологические описания конкретных городов, наблюдения над конкретными забастовками и т. д. Ценность этих описаний является несомненной, поскольку они служат центром, и» которого исходят эмпирические обобщения. Их ценность сомнительна, однако лишь тогда, когда они остаются в виде частностей и не приводятся в соответствие с основной теорией. За последние несколько десятилетий была создана многообещающая, хотя и скромная система эмпирических обобщений, и закономерно предполагать, что этот процесс будет продолжаться и в будущем. Тем не менее большинство теоретически ориентированных социологов серьезно озабочены скудостью обобщений по сравнению с массой частностей. Короче говоря, их озабоченность связана с тем, что большинство социологов утверждают желательность и необходимость формулировки общего и повторяющегося, а на практике занимаются собиранием данных и накоплением описательных частностей26.

Основные источники идиографического направления. Несмотря. на цели социологии, в отношении которых имеется явное согласие большинства социологов, на деле существует весьма мощное идио-графическое направление. Оно, по-видимому, имеет несколько источников. Одним из источников является контакт между дисциплинами, причем несколько представителей родственных областей делают сильный упор на идиографию. Среди них имеются антро-пологи-культуроведы, такие, как Боас, Герсковиц, Лауи, Уилли и Уисслер, социальные психологи, как, например, Кантор, эконономисты-институтоведы, как Митчелл. Почти все американские историки подчеркивают неповторимость, а следовательно, конкретность любой социальной ситуации. Социологи, подпавшие под их влияние и влияние их процедур, склонны превратиться в идиографических наблюдателей и регистраторов.

Вторым источником идиографического направления является рост за последние годы движения «изучения коллективов». Под мощным влиянием «Миддлтауна» («Middletown») Линда было проведено значительное количество исследований коллективов, ни одно из которых не достигло уровня «Миддлтауна» и большинство из которых были почти полностью идиографическими. По-видимому, уже давно эти исследования стали постепенно терять свое значение; по крайней мере внушает сомнение необходимость в еще большем количестве Миддлтаунов, Плэйнвиллей, Янки Сити и Джонсвиллей. С точки зрения социологии как науки требуется исследование общих форм поведения коллектива, но к нему нужно подходить [[238]] с учетом некоторых общих соображений. Альтернативой служит-роет скорее социографии, чем социологии.

Еще одним важным источником идиографического направления является использование статистического метода. Не нужно считать это утверждением, что статистический метод исключительно является идиографическим по характеру. Его номотетические аспекты постепенно завоевывают себе почву, и в настоящее время значение, придаваемое статистической корреляции, вариантности и вероятности, по-видимому, значительно больше, чем значение, придаваемое-статистическому описанию. Статистический метод включает значительный номотетический момент, потому что статистическое перечисление редко является исчерпывающим. Доказательством этого является быстрый рост выборочной теории. Тем не менее вначале статистика была главным образом описательной, и это правильно-также в отношении большинства современных статистических исследований. Имеется все еще много социологов, которым доставляет-удовольствие накоплять статистические данные, не зависящие, как предполагается, от гипотез и общих категорий.

Последний и наиболее важный в методологическом отношении источник идиографического направления, или, более точно, идиографически-номотетического смешения, заключается в проблеме-абстракции. Все явления будут уникальными, если их рассматривать на достаточно низком уровне абстракции. Задача науки всегда состояла в концептуализации этих явлений в абстрактных терминах, для того чтобы понять их общий характер. Тот факт, что вторая мировая война была исключительной войной, является не больших препятствием социологическому изучению войн, чем тот факт, что любой данный земляной червь является исключительным, не служит препятствием к изучению общей структуры земляных червей. Абстракция является общей научной проблемой. Правда, что эта проблема сохраняется в социологии, потому что социолог часто интересуется неповторимыми явлениями или происходящими в небольшом количестве случаев. Этот интерес стимулируется благодаря тому, что указанные случаи являются исключительными и, следовательно, «любопытными». Ответ здесь, по-видимому, лежит в применении аналитической индукции Знанецкого или же (в ситуации, относящейся к немногим случаям) в применении разработанной теории ограниченной выборки.

Бихевиоризм и его модификация

Как значительное движение бихевиоризм возник сразу же после первой мировой войны. Хотя сравнительно мало социологов приняло крайние взгляды Уотсона27, это движение тем нс менее [[239]] оказало значительное влияние на социологическое мышление, особенно на той периферии социологии, которая известна под именем социальной психологии. Бихевиоризм был неопозитивистской попыткой уподобить изучение человеческого поведения изучению естественных наук. Что же касается самой дисциплины, она отбросила понятие сознательности, ощущения, восприятия, воли, образа, умственного опыта и роли мотивов в определении поведения. Те концепции, которые бихевиоризм сохранил из старой психологии, как, например, мышление и эмоция, он заново определил как формы наблюдаемой или непосредственно логически выводимой деятельности. Упор делался на связь между стимулом и реакцией, и явное поведение приобрело центральное значение.

Этот подход согласовался с растущими эмпирическими и прагматическими тенденциями в двадцатых годах; он, по-видимому, удовлетворял требованиям объективности и механической уверенности в проведении исследования. Благодаря его подчеркиванию механического характера связи между стимулом и реакцией он особенно подходил для классификации, поэтому он обещал освободить социологию от ее субъективизма и, таким образом, превратить ее в «точную науку». Замечание Бэйна, написанное в 1928 году, является примером этого направления: «Развитию социологии как естественной науки препятствовало: 1) подчеркивание ее нормативного, а не дескриптивного аспекта; 2) слишком большое внимание к субъективным факторам, таким, как идеи, идеалы, мотивы, чувства, желания и позиции, и слишком мало внимания к объективному явному поведению...»28.

К несчастью, обещание радикального бихевиоризма не «окупилось» при исследовании. Почти не имеется работ, действительно основанных на этом принципе,—возможно, потому, что те вещи, которые он пытался объяснить, нелегко сводятся, если это вообще возможно, к механической циркуляции стимула-реакции. Не было накоплено ничего напоминающего научные знания в радикально-бихевиористском смысле в отношении таких явлений, как моды, капризы, мании, условности, слухи, общественное мнение, позиции, обычаи, институты и социальные системы. В результате в тридцатых годах гораздо более скромный тип бихевиоризма быстро вытеснил старую разновидность и все еще в ходу «символистически-интеракционистская» версия, которую особенно проповедовал Мид29. Положительное значение модифицированного бихевиоризма заключается в том, что он частично заполнил ту пропасть, которая казалась шире, чем она была на самом деле, между объективизмом и субъективизмом; подчеркнул значение символического взаимодействия, которое привело к развитию социологии коммуникаций: переориентировал на исследование установок, так что установки перестали изучаться в «вакууме», а стали связываться с социальной

структурой, и, наконец, в той перспективе, которая содержится в подходе Мида, для роста в будущем специфически американской социологии знания.

Спор об операционалазме

Теория операционализма, установленная Бриджменом в физике в 1927 году, была перенесена в тридцатых годах в социологию несколькими наиболее склонными к прагматизму социологами. В тридцатых и сороковых годах это было предметом значительных споров, но проблема несколько утратила свое значение в середине столетия30. Центральная идея теории выражена Бриджменом следующим образом: «В общем под любым понятием мы подразумеваем не больше, чем ряд операций; понятие синонимично соответствующему ряду операций... Значением суждения является его проверяемость»31. Лундберг, в частности, понял это как намек на пересмотр всей системы понятий социологии. Он утверждал, что дальнейшее использование современных социологических символов обречет эту дисциплину на «субъективность». Он указал на то, что не существует единогласия в отношении «значения» даже наиболее простых понятий; понятия обычно используются в самых различных значениях, означают разные вещи для разных людей, а в различных случаях даже разные вещи для тех же самых лиц. Он считал это роковым для научного подхода, и поэтому он также утверждал, что «единственным способом определения чего-нибудь объективного является определение в терминах операций»32.

Возражения против операционной социологии сосредоточивались на ограничениях роли понятий и систематической теории, вызываемых этим подходом. Если понимать первоначальное заявление Бриджмена дословно, как оно и было понято некоторыми социологами, оно влечет за собой строгое ограничение понятий, например традиционное значение «величины» как понятия не может быть синонимом «физических операций», связанных с измерением величины. Физическая операция измерения величины всегда определяет только величину данного конкретного объекта. Значение, традиционно приписываемое величине как понятию, однако, определяло операцию измерения, ибо без знания этого значения физик был бы не в состоянии выбрать способ измерения, подходящий для данного объекта. Измерять вспаханное поле термометром и назвать [[241]] полученное «размером» было бы, однако, не более странным, чем измерять умственные способности при помощи теста и назвать это «интеллектом». Операционалисты пренебрегают тем фактом, что понятия всегда «общи», а операция всегда «конкретна» и, следовательно, определяется общим. Радикальный операционализм лундбергского типа не учитывал роли синтезирующей рациональной мысли при создании понятий и, таким образом, превратился в форму грубого эмпиризма.

Операционализм противопоставляется систематической теории. Вторым последствием радикального операционализма явилось преуменьшение роли систематической теории. Такое типичное операционистское заявление, как «интеллект — это то, что тестируется при помощи тестов интеллекта», подразумевает, что может быть так же много «интеллектов», как и «тестов». Если это так, результатом будет крайний эклектизм и станет невозможным создать систему взаимосвязанных понятий общего эмпирического значения.

Хотя операционализм и не был успешно включен в какое-нибудь из важных исследований социологии, он тем не менее оставил свой след. Во-первых, значительная доля операционализма наличествует во многих эмпирических исследованиях, особенно в диссертациях. Во-вторых, и что еще более важно в методологическом отношении, операционализм способствовал развитию и повсеместному принятию более умеренного течения, .известного под названием инструментализма. Первоначально сформулированный Дьюи, он является теперь основным направлением как теоретиков, так и эмпириков. Инструментализм, часто еще выступающий под маркой операционализма, просто утверждает, что понятия должны подвергаться исследованию и могут быть гипотезой для целей исследования. Более того, инструментализм утверждает, что теории, дискретные или систематические, должны оцениваться с точки зрения их годности, достоверности и плодотворности для исследования. Эта ориентация присутствует в скрытом виде в работе Стауффера и его сторонников, Мертона и Лазарсфельда и даже во всеохваты-вающей систематической теории Парсонса33.

Прагматическое направление

Прагматизм, хотя и является философским термином, обозначает скорее точку зрения, чем систему идей, поэтому он проявляется во многих различных подходах и системах. Прагматизм выражается в привычке интерпретации идей и событий в терминах их последствий. В результате он тесно связан с логикой эксперимента, который является основой современного научного исследования. Следовательно, прагматизм, по-видимому, не ведет к каким-либо окончательным философским выводам, а является просто выражением тенденции принять все, что является эффективным в проведении [[242]] исследования. Он, таким образом, является расширенным эмпиризмом, который учел связь концептуализации и теории с исследованием.

Практическое научное исследование состоит в постоянном подходе к новым проблемам и в связи с этими новыми проблемами к формулировке новых гипотез. Проверка этих гипотез лежит на человеке-исследователе, оснащенном инструментами. Таким образом, тест заключается в самом процессе познания. С этой точки зрения, следовательно, математика, основная теория, инструменты, техника наблюдения и т. д. просто являются аппаратом для разработки гипотез, относящихся к опыту. Прагматизм как теория — это не что иное, как выражение научного метода в том виде, в каком он оказался эффективным в прошлом.

Слишком рано еще устанавливать влияние прагматизма на социологию. Без сомнения, за последнее десятилетие прагматизм сильно продвинулся вперед, и различные аспекты этого направления могут быть обнаружены во многих методологических взглядах, разбираемых здесь. Он проявляется несколькими различными путями, в частности в сокращении догматизма в социологии и растущей тенденции не принимать как окончательное или решающее любой отдельный подход, теорию или инструмент. Прагматическое направление в социологии отождествляет себя с использованием научных методов, поскольку эти методы влекут за собой постоянный анализ проблематических ситуаций, выдвижение и рассмотрение различных гипотез, связанных с этими проблемами, и их проверку опытом.

Имплицитная роль прагматизма в американской социологии. Американская методология пронизана прагматическими взглядами, что характерно не только для работ признанных эмпириков, но также и для наших выдающихся теоретиков. Например, Толкотт Парсонс создал наиболее «рационалистическую» и «дедуктивную» систему современной социологии, тем не менее она сильно окрашена прагматизмом. Считая, что «структурально-функциональный» подход является существенным для развития социологии, Парсонс говорит, что он считает его наиболее «плодотворным» или «полезным». В соответствии со своим утверждением, что каждое эмпирическое исследование проводится в пределах концептуальной схемы, которая или имплицитна, или эксплицитна, Парсонс утверждает, что «единственными оправданием такой концептуальной схемы является ее полезность, та степень, в которой она облегчает достижение цели научного исследования»34. Согласно Парсонсу, окончательная проверка и оправдание являются, следовательно, прагматическими.

Эта американская тенденция рассматривать и оценивать любой эвристический прием с точки зрения его инструментальной пользы при проведении экспериментального (исследовательского) процесса [[243]] придает методологии значительную гибкость и приспособляемость, хотя с этим связаны известные опасности. Эти опасности похожи на те, которые связаны с эмпиризмом, и их можно вкратце изложить как оппортунизм, недостаток направленности и преемственности, колебание при выборе между противоречащими подходами, интерес к непосредственным проблемам и, следовательно, отсутствие перспективных взглядов. Основным вкладом в методологию прагматических взглядов, по-видимому, является его подчеркивание инструментализма, экспериментального планирования (контролируемого опыта) и скромной рабочей теории. В той мере, в какой американская методология извлекла пользу из этого прагматического плана, она скорее стала «тупоголовой», чем «безголовой».



с. 1 с. 2 с. 3

скачать файл

Смотрите также: